Декабрь в этом году выдался безжалостным. Москва задыхалась в колючей снежной пыли, а ледяной ветер, казалось, выдувал последние капли тепла даже из самых уютных переулков. В коридорах городской больницы №12 пахло хлоркой, дешевым кофе и тем особым, тягучим ожиданием, которое бывает только в местах, где жизнь замирает на пороге перемен.
Я шла по пятому этажу, сжимая в руках пакет с апельсинами и термос. Моя лучшая подруга, Светка, умудрилась подхватить двустороннее воспаление легких за неделю до Нового года.
— Ну как ты, горе мое? — шепотом спросила я, отодвигая тяжелую дверь палаты №402.
Светка спала, ее лицо на фоне белых простыней казалось восковым. Я тихо присела на край пустой кровати рядом, стараясь не шуметь. В палате было сумрачно. Напротив Светки, у самого окна, за которым бесновалась метель, лежала еще одна пациентка. Маленькая, сгорбленная под казенным одеялом фигура. Она казалась почти прозрачной, будто время уже начало стирать ее очертания из этого мира.
— Пить... — раздался тихий, дребезжащий звук. — Деточка... дай воды...
Я вздрогнула. Голос был сухим, как шелест опавшей листвы. Я поднялась, взяла со столика стакан и подошла к соседней койке. Старушка повернула голову. Ее глаза были затянуты серой пеленой катаракты, взгляд блуждал, не находя моего лица. Она не узнала меня. Конечно, не узнала. Пятнадцать лет — это целая жизнь. Пятнадцать лет — это срок, за который успевают вырасти дети, смениться режимы и затянуться самые глубокие раны.
Но я узнала её мгновенно. Эту линию лба, эти тонкие, даже сейчас надменные губы, которые когда-то диктовали нам условия нашего выживания.
Перед мной лежала Анна Борисовна. Та самая.
Рука со стаканом на мгновение замерла. В голове, словно в старом кинопроекторе, затрещала пленка, возвращая меня в тот самый декабрь пятнадцатилетней давности. Мне тогда было двадцать, Светке — девятнадцать. Мы были молодыми, отчаянными и абсолютно нищими студентками в чужом, холодном городе.
Тогда тоже был декабрь. Но не такой, как сейчас, с уютными кофейнями на каждом шагу. Тот декабрь пах безнадежностью и промерзшими насквозь ботинками. Анна Борисовна была нашей хозяйкой. Мы снимали у нее комнату в сталинке на окраине. Она была вдовой крупного чиновника, носила жемчуга даже к завтраку и презирала нас за «провинциальную неотесанность».
— Пожалуйста... — повторила она, и ее сухая рука дернулась в сторону стакана.
Я смотрела на нее, и во рту появился металлический привкус обиды. Той самой, старой, которую я, как мне казалось, давно похоронила.
В ту зиму Светка заболела в первый раз. У нее был тяжелейший грипп с осложнениями. Денег не было совсем — нас обеих сократили из магазина, где мы подрабатывали по ночам. За аренду мы задолжали всего за неделю. Всего за семь дней!
Я помню, как умоляла Анну Борисовну подождать. Помню, как стояла перед ней на коленях в прихожей, пока Светка металась в бреду в холодной комнате.
— У нее жар, Анна Борисовна! На улице минус двадцать пять, куда мы пойдем? Я найду деньги, я завтра же выйду на любую работу!
Анна Борисовна тогда даже не посмотрела на меня. Она поправила свою безупречную прическу и холодным, стальным голосом произнесла:
— Милочка, благотворительность не входит в список моих добродетелей. У вас час на сборы. Выметайтесь.
Она выставила нас в ту ледяную ночь. Выставила вместе с вещами, с учебниками, с больной девочкой, которая не могла стоять на ногах. Она не дала нам даже стакана горячей воды на дорогу. Мы грелись в круглосуточном вестибюле метро, пока нас не прогнал дежурный, а потом до рассвета сидели на вокзале, обнимая друг друга, чтобы не замерзнуть окончательно. Светка тогда едва не умерла. Я выгрызала ее жизнь у смерти следующие два месяца, работая на трех работах и ночуя по знакомым.
И вот теперь — этот стакан.
Я медленно поднесла воду к ее губам. Она пила жадно, мелкими, судорожными глотками. Вода стекала по ее подбородку, теряясь в складках больничной сорочки. Великая и ужасная Анна Борисовна, когда-то вершившая наши судьбы одним движением брови, теперь была лишь забытой старушкой, к которой никто не приходил. На тумбочке не было ни передач, ни цветов, ни телефона. Только казенный флакон с физраствором.
— Спасибо... — выдохнула она, откидываясь на подушки. — Ты добрая... сестра? Или санитарка?
— Я просто зашла навестить подругу, — мой голос прозвучал чужо и жестко.
— Ко мне никто не заходит, — она прикрыла глаза. — Сын в Лондоне... Дела, всё дела. А невестка... бог ей судья.
Она не знала моего голоса. Она не помнила той ночи. Для нее это был лишь эпизод, один из сотен «неудачных жильцов». Для нас это была катастрофа, определившая наши характеры на годы вперед. Мы со Светкой выкарабкались. Мы стали зубастыми, жесткими, успешными. Мы купили себе квартиры, машины, построили стены, через которые никто не мог пробиться. И всё это началось там, на обледенелом перроне, куда она нас выбросила.
Я посмотрела на Светку. Та зашевелилась во сне, на щеках проступил нездоровый румянец. Что будет, если она проснется и увидит, КТО лежит на соседней койке?
— Анна Борисовна, — тихо позвала я.
Старушка вздрогнула. Ее веки затрепетали.
— Откуда ты... знаешь мое имя? Мы знакомы?
Я наклонилась к самому ее уху, чувствуя запах старости и лекарств.
— Вы очень не любили долги, Анна Борисовна. Помните? Вы говорили, что каждый должен платить по счетам.
В ее глазах на мгновение мелькнула искра — не узнавания, нет, а животного, первобытного страха. Она почувствовала исходящую от меня угрозу, ту холодную ярость, которую я хранила в себе пятнадцать лет.
— Кто ты? — прошептала она, вжимаясь в подушку.
Я открыла термос и налила в крышку горячий чай. Аромат чабреца и лимона заполнил пространство между нашими койками.
— Я та, кому вы не дали воды пятнадцать лет назад. И знаете, что самое интересное? Сейчас я решу, дам ли я вам допить этот чай.
В этот момент Светка открыла глаза.
Светка моргнула, фокусируя взгляд на мне, а потом — на сгорбленной фигуре на соседней койке. Тишина в палате стала такой плотной, что, казалось, ее можно было резать скальпелем. Я видела, как в глазах подруги медленно проясняется туман забытья, как зрачки расширяются, узнавая эти черты, которые мы обе когда-то проклинали в унисон с завыванием метели.
— Лена? — голос Светки был хриплым, надтреснутым. — Это... это она?
Я не ответила, но по моей спине пробежал холодок. Анна Борисовна, услышав голос Светланы, внезапно замерла. Её пальцы, только что судорожно сжимавшие край простыни, обмякли. Она медленно повернула голову к соседней кровати.
— Света? — прошелестела старушка. В её голосе не было уверенности, только робкая догадка, похожая на эхо из глубокого колодца. — Светлана Иванова?
— Светлана Сергеевна, — жестко поправила подруга, пытаясь приподняться на локтях. — Иванова я была тогда, когда вы выставили меня с температурой сорок на мороз. Сейчас я — человек, который может купить этот госпиталь вместе с вашим старым домом на Пречистенке.
Анна Борисовна закрыла глаза. На её лице, испещренном морщинами, как старая карта, отразилось не то раскаяние, не то глубокая, бесконечная усталость. Она не стала оправдываться. Она не сказала «я была неправа» или «времена были тяжелые». Она просто лежала, и из-под прикрытых век выкатилась одинокая, мутная слеза, потерявшаяся в седых волосах.
— Значит, дожила, — прошептала она. — Судьба — это бухгалтер, который никогда не ошибается в расчетах.
— О каких расчетах вы говорите? — я вклинилась в этот диалог, чувствуя, как во мне закипает прежняя, молодая ярость. — Вы хоть понимаете, что мы тогда пережили? Светка месяц провела в реанимации. У нее сердце до сих пор дает сбои из-за того осложнения! А вы в это время, наверное, пили свой английский чай из фарфоровых чашек и рассуждали о морали?
Старушка вдруг странно усмехнулась — горько и сухо.
— Чай... Да, чай был. И фарфор был. Только пить его было некому. Мой сын, мой Алешенька... он ведь тогда всё видел. Он стоял в коридоре, когда я вас выгоняла. Он плакал, просил за вас. А я... я хотела научить его быть твердым. Хотела, чтобы он вырос «настоящим мужчиной», который не знает жалости, потому что жалость — это слабость.
Я вспомнила Алексея. Красивый, тихий мальчик, на пару лет младше нас. Он всегда старался незаметно передать нам то яблоко, то бутерброд, когда мать не видела. Мы называли его «принцем в золотой клетке».
— И как? — язвительно спросила Светка, задыхаясь от кашля. — Научили?
— Научила, — кивнула Анна Борисовна, глядя в потолок. — Он вырос великолепным. Твердым, как гранит. Профессиональным. Успешным. И совершенно, абсолютно бездушным. Десять лет назад он продал ту квартиру на Пречистенке вместе со мной. То есть, меня он просто перевез в пансионат для престарелых. «Мама, это бизнес-решение», — сказал он мне тогда моим же голосом. Моими же интонациями.
Она замолчала, тяжело дыша. В палату заглянула медсестра, проверила капельницу у Светки и, не обратив внимания на наше напряжение, ушла, бросив на ходу: «Не утомляйте больную, посещение заканчивается».
— Он не звонит, — продолжала старушка, когда дверь закрылась. — Присылает деньги на счет клиники раз в месяц. Автоматический платеж. Понимаете? Даже не личный перевод. Программа переводит деньги. Робот заботится о моем существовании. А воды... воды программа подать не может.
Светка откинулась на подушки. Её ярость, кажется, начала сменяться чем-то другим. Я знала этот взгляд своей подруги — за броней бизнес-леди всё еще жила та девчонка, которая подбирала бездомных котят.
— Лена, — тихо позвала она меня. — Посмотри в её карту. На тумбочке лежит.
Я нехотя взяла пластиковую папку. Диагноз был неутешительным. Сердечная недостаточность, истощение... и странная пометка на полях: «Отказ от госпитализации родственниками в специализированное отделение». Это значило, что сын просто оплатил «содержание», но не лечение. Он оплачивал ей право тихо угаснуть в общей палате, не обременяя его своим присутствием в элитных хосписах.
— Знаете, что самое смешное? — Светка вдруг горько рассмеялась. — Моя компания сейчас ведет переговоры о покупке холдинга «Алекс-Групп». Это ведь компания вашего сына, Анна Борисовна?
Старушка вздрогнула, услышав название.
— Да. Его детище.
— Так вот, — Светлана прищурилась, и в её глазах блеснул холодный огонь. — Переговоры зашли в тупик, потому что он требует завышенную цену, чтобы покрыть свои долги в Лондоне. Он разорен, Анна Борисовна. Ваш «твердый как гранит» сын поставил на кон всё и проиграл. И теперь он ждет моих денег, чтобы сбежать.
Анна Борисовна молчала. Её лицо казалось маской, высеченной из кости. Было видно, что эта новость не стала для неё ударом — скорее, последним кусочком пазла, который наконец встал на свое место.
— Я могу уничтожить его завтра, — продолжала Светка, голос её креп, несмотря на болезнь. — Одной подписью. Я могу сделать так, что он останется ни с чем. Так же, как мы тогда на вокзале. Без копейки, без жилья, с долгами. Это будет справедливо, правда? Око за око. Сын за мать.
Я смотрела на подругу и не узнавала её. В ней сейчас говорила не обида, а какая-то высшая, холодная справедливость. Но потом я перевела взгляд на Анну Борисовну.
Старушка вдруг протянула руку и схватила меня за запястье. Хватка была удивительно цепкой для умирающей.
— Деточка... Лена... Света... — она глотала воздух, пытаясь выговорить слова. — Уничтожьте его. Слышите? Уничтожьте. Не из мести... А ради него самого. Он должен почувствовать... лед. Должен понять, каково это — когда нет никого, кроме ветра. Может быть, тогда... в нем проснется человек. Как когда-то, когда он прятал для вас яблоки.
Мы со Светкой переглянулись. Такого поворота мы не ожидали. Жертва просила о наказании для своего единственного смысла жизни.
— Я дам вам воды, Анна Борисовна, — тихо сказала я, снова наполняя стакан. — Но не потому, что я добрая. А потому, что я не хочу быть похожей на вас тогдашнюю.
Я поила её, а в голове уже зрел план. План, который начался с этого стакана воды, но должен был закончиться в кабинете из стекла и стали на сороковом этаже Москва-Сити.
— Света, — сказала я, оборачиваясь к подруге. — У тебя ведь завтра назначена встреча с его юристами?
— Да, — Светка слабо улыбнулась. — В десять утра.
— Значит, мы выписываемся под расписку. Или я еду туда одна от твоего имени. У нас есть незавершенное дело, которое тянется пятнадцать лет. И декабрь — лучшее время, чтобы закрыть все счета.
Утро следующего дня было серым, словно выстиранным в ледяной воде. Москва-Сити встречала меня частоколом небоскребов, верхушки которых тонули в низких свинцовых тучах. Я шла по зеркальному вестибюлю, и звук моих каблуков казался выстрелами в этой стерильной, пугающей тишине. На мне был строгий костюм Светланы и её решимость, а в папке под мышкой — документы, которые должны были стать приговором или лекарством.
Светка осталась в больнице. Мы решили, что её здоровье важнее триумфа, но она дала мне генеральную доверенность и одно короткое напутствие: «Не будь просто справедливой, Лена. Будь зеркалом».
Офис «Алекс-Групп» на сороковом этаже дышал роскошью, которая уже начала подгнивать с краев. Запах дорогой кожи и селективного парфюма не мог скрыть нервозности сотрудников. Секретарша с заплаканными глазами провела меня в кабинет.
Алексей сидел спиной к двери, глядя на панораму заснеженного города. Когда он развернулся, я едва узнала в этом осунувшемся мужчине с глубокими тенями под глазами того тихого мальчика, который когда-то тайком совал нам яблоки в карманы пальто. От «принца» осталось лишь имя. Теперь это был человек, зажатый в тиски собственных амбиций и долгов.
— Светлана Сергеевна не смогла прийти? — он приподнял бровь, пытаясь сохранить остатки надменности, которой его так старательно обучала мать.
— Светлана Сергеевна в больнице, — я села в кресло напротив, не дожидаясь приглашения. — В той самой, где в палате №402 на соседней койке лежит ваша мать, Алексей.
Он вздрогнул. Маска «эффективного менеджера» на мгновение треснула, обнажив что-то живое и испуганное.
— Моя мать находится под присмотром лучших врачей в частном пансионате... — начал он заученную фразу.
— Хватит лгать, — я выложила на стол выписку из городской больницы. — Она лежит в общей палате. Она просит воды у чужих людей, потому что ваш автоматический платеж не предусматривает человеческого участия. Она умирает, Алексей. И она всё знает про ваши долги.
В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как гудит вентиляция. Алексей медленно опустился в кресло, и его плечи опали. Весь его лоск осыпался, как дешевая позолота.
— Вы пришли, чтобы поиздеваться? — тихо спросил он. — Чтобы сорвать сделку? Если вы не подпишете бумаги сегодня, завтра здесь будут приставы. Я потеряю всё.
— Пятнадцать лет назад, — я заговорила ровно, глядя ему прямо в глаза, — ваша мать выставила нас на мороз. Мы потеряли всё тогда: достоинство, здоровье, веру в людей. Вы стояли в коридоре и плакали, помните? А потом вы выросли и сделали с ней то же самое. Вы научились её уроку слишком хорошо.
Я придвинула к нему контракт.
— Светлана готова купить вашу компанию. Но цена изменилась. Она не покроет ваши лондонские долги полностью. Хватит ровно на то, чтобы закрыть основные счета и купить небольшой дом в пригороде. Остальное уйдет на благотворительный фонд помощи студентам, оказавшимся в сложной ситуации.
— Это грабеж, — прошептал он, глядя в бумаги. — Я останусь никем.
— Нет, Алексей. Вы останетесь человеком. У вас останется выбор. Вы можете подписать это, забрать мать из больницы и попытаться стать сыном в её последние недели. Или вы можете отказаться, и тогда завтра вы действительно потеряете всё, включая возможность посмотреть в зеркало.
Он долго смотрел на ручку, лежащую на столе. Его пальцы дрожали. Я видела, как в нем идет борьба: та самая «твердость», вбитая матерью, сражалась с остатками того мальчика с яблоками.
Наконец, он подписал. Быстро, почти яростно.
— Где она? — спросил он, не поднимая глаз.
— В двенадцатой городской. Поторопитесь. Декабрь не любит ждать.
Вечером я вернулась в больницу. В палате горел только ночник. Светка спала, её дыхание стало более ровным, на щеках появился здоровый румянец. А у соседней койки... у соседней койки сидел мужчина.
Алексей сидел на низком табурете, сжимая в своих ладонях сухую руку матери. На тумбочке стояли свежие цветы, а рядом — термос и чистый стакан с водой.
Анна Борисовна не спала. Она смотрела на сына, и в её взгляде, лишенном прежней катаракты надменности, было странное выражение — смесь боли и облегчения. Она увидела меня, и наши глаза встретились. Она едва заметно кивнула.
Я подошла к Светке, поправила ей одеяло.
— Знаешь, — прошептала старушка, когда я уже собиралась уходить. — Вода... сегодня она совсем другая на вкус. Не горькая.
Я ничего не ответила. Выйдя в коридор, я подошла к окну. Метель за стеклом утихла. Крупные хлопья снега медленно опускались на город, укрывая его белым, чистым саваном. Декабрь, который начался с ледяного предательства длиной в пятнадцать лет, заканчивался странным, тихим прощением.
Мы не забыли ту ночь на вокзале. Мы никогда её не забудем — она сделала нас теми, кто мы есть. Но стакан воды, поданный врагу, оказался весомее, чем вся накопленная за годы ярость.
Я достала телефон и написала Светке сообщение, которое она прочтет утром: «Счета закрыты. Мы свободны».
На улице я глубоко вдохнула морозный воздух. Впервые за много лет декабрь не казался мне холодным. Где-то в глубине души, за слоями брони и деловых контрактов, наконец-то растаял последний осколок льда, оставленный той далекой зимой.
История предательства закончилась там, где началась — в капле воды, которая вернула людям их лица.
