Тридцать восемь лет. Борис мог сосчитать – если очень постараться. Мог назвать год, когда подписал договор аренды с управой, назвать сумму – она была смешной даже тогда, в восемьдесят восьмом. Мог вспомнить, как тащил по лестнице тиски, и соседка с третьего этажа открыла дверь, посмотрела на него поверх цепочки и спросила: «Сапожник?» Он ответил «да» – и больше ничего не добавил. Не потому что не о чем было говорить. Просто незачем.
Сейчас он сидел на табуретке в своей мастерской и держал уведомление двумя руками. Бумага была белая, плотная, с синей угловой печатью. Текст короткий. Борис прочитал его трижды, хотя всё понял с первого раза.
Субсидия на аренду прекращалась. Мастерская должна была освободить помещение до первого декабря.
Он отложил бумагу на верстак, рядом с деревянной колодкой – тёмной от времени, с формой левой женской ступни. Лидина. Она всегда лежала здесь, слева от тисков. Борис не убирал её двенадцать лет.
За окном – а окно было полуподвальным, узким, под самым потолком – прошли чьи-то ноги. Женские сапоги с перекошенным каблуком. Борис машинально прикинул: каблук живой, металлический набойщик слетел, минут сорок работы. Поднял взгляд на бумагу. Снова опустил.
Взял молоток и принялся работать.
***
В восемьдесят восьмом году он сюда пришёл с молодой женой и двумястами рублями в кармане. Лидия тогда смотрела на полуподвал, на цементный пол, на единственную лампочку без плафона – и молчала. Потом сказала: «Ну и хорошо. Зато наше.»
Наше – это было её слово. Не «твоё», не «ты». Наше.
Первая клиентка пришла через три дня. Немолодая женщина в резиновых калошах поверх чулок. Она принесла мужские ботинки – чёрные, сорок второго размера, с отставшей подошвой на правом. Борис посмотрел, пощупал шов, назвал цену. Женщина достала кошелёк, долго считала. Он понял раньше, чем она открыла рот.
– Нет, столько не надо, – сказал он. – Сколько есть, того хватит.
Она дала ему три рубля меньше. Он принял и не поморщился.
Лидия потом спросила:
– Боря, ты зачем?
– Затем, – сказал он.
– Понятно, – ответила она. И добавила через паузу: – Идиот.
Но не зло. Просто так. Она умела говорить «идиот» так, что это звучало как «люблю тебя».
В девяностые было тяжело. Это слово – «тяжело» – плохо передаёт, что именно происходило. Люди приходили к нему с разваливающейся обувью и пустыми глазами. Иногда приносили что-то несовместимое с починкой – башмаки, у которых от подошвы осталась одна память о подошве, сапоги с протёртыми голенищами насквозь. Борис делал что мог. Иногда говорил: не стоит, не потянет – купите новые. Но новые тогда не покупали. Если не было денег на ремонт, откуда взяться деньгам на новые?
Он брал меньше. Не потому что не понимал цены своего труда. Понимал. Но видел, как женщина отсчитывает монеты и глаза у неё – нет, не слёзы, просто такие усталые, что смотреть больно.
Однажды в девяносто шестом пришёл мужик. Лет сорока, небритый, в куртке, которая раньше была хорошей. Принёс детские сапожки – маленькие, синие, с нарисованным на голенище зайцем. Подошва отслоилась почти полностью.
– Сколько? – спросил он сразу. Голос напряжённый, как будто заранее готовился к отказу.
Борис посмотрел на сапожки. Потом на мужика.
– Немного, – сказал он. – Подождите.
Сделал за двадцать минут. Назвал цену – вдвое ниже обычного. Мужик посмотрел на него с подозрением.
– Это точно?
– Точно.
– Почему так?
– Детское, – сказал Борис. – С детского не накручиваю.
Мужик взял сапожки. Пошёл к двери. Остановился. Не оборачиваясь, сказал:
– Спасибо.
И вышел.
Борис убрал деньги. Взял следующую работу. Больше об этом не думал.
Лидия не спрашивала больше «зачем». Она один раз спросила и получила ответ «затем» – значит, всё ясно. Она вообще умела принять то, что принять надо.
В девяносто восьмом она заболела. Не страшно, не сразу – просто устала, и эта усталость не проходила. Потом прошла сама. Борис тогда не разрешил себе ни о чём думать. Работал. Это всегда помогало.
В две тысячи четырнадцатом Лидии не стало.
Он не закрывал мастерскую ни на один день. Коля из второго подъезда сказал ему: «Возьми хоть неделю, Боря.» Борис не взял. Не потому что не горевал. А потому что здесь, в мастерской, её не было – и это было легче, чем дома, где она была везде: в кресле, на кухне, в шаркающих шагах по коридору.
Лидия приходила к нему в мастерскую редко. Раза три в год, не больше. Это была его территория, она это понимала и уважала. Но когда приходила – садилась на тот единственный стул и смотрела, как он работает. Молча, подолгу. Однажды он спросил: «Тебе не скучно?» Она ответила: «Нет. Я просто смотрю.» – «На что?» – «На тебя.»
Он тогда смутился. В пятьдесят лет – смутился, как мальчишка. Она засмеялась.
Последний раз она пришла в апреле, незадолго до больницы. Принесла ему бутерброды – он всегда забывал поесть. Поставила на верстак, рядом с тисками. Сказала: «Боря, хоть пообедай нормально.» Он кивнул. Она ушла. А колодку оставила случайно – забыла, что принесла её за компанию с бутербродами, хотела починить.
Он не отнёс её обратно.
Потом как-то привык, что она стоит слева. Слева от тисков, как всегда.
***
Коля Пахомов жил в том же доме, второй подъезд, четвёртый этаж. Они знали друг друга двадцать лет – ровно столько, сколько Коля жил здесь после развода. Каждый раз, когда Коля спускался к почтовым ящикам, он мог увидеть в маленьком окне мастерской либо голову Бориса, либо свет, либо и то, и другое. За двадцать лет он привык к этому так же, как привыкают к фонарному столбу под окном: не замечаешь, пока не исчезнет.
Борис встретил его у подъезда во вторник утром. Коля тащил из магазина большую сумку – хлеб, молоко, банка с солёными огурцами. Они кивнули друг другу. Борис не собирался ничего говорить, но Коля сразу увидел что-то в его лице.
– Что такое? – спросил он прямо.
Борис помолчал.
– Закрывают. Аренда.
Коля поставил сумку на асфальт.
– Когда?
– Первого декабря.
– Это когда это было объявлено?
– Уведомление пришло. Субсидия кончилась.
Коля посмотрел на него. Потом на окно мастерской. Там горел свет – Борис поставил чайник перед выходом.
– И всё? – спросил Коля.
– Всё, – ответил Борис. – Ладно, Коль. Дела.
И пошёл обратно вниз.
Коля стоял с сумкой у подъезда ещё минуты три. Банка огурцов была тяжёлой, и это раздражало.
***
Про Колю говорили по-разному. Одни – что шумный. Другие – что не в своё дело лезет. Третьи – что он просто не может смотреть спокойно, когда что-то происходит не так. Все три мнения были правдой, и Коля с этим не спорил.
В тот же вечер он сидел за кухонным столом и думал. Перед ним лежал блокнот. В блокноте – список из семи фамилий. Первые три – соседи с его лестничной клетки. Четвёртая – Зинаида Ивановна с первого этажа, которая ходила к Борису каждую весну с зимними сапогами и каждую осень с осенними туфлями, потому что у неё была широкая ступня и обычные магазины ей не подходили. Пятая – Степан Михайлович, бывший военный, он нёс к Борису всё, что можно было нести. Шестая – Людмила с почты. Седьмая – он сам.
Коля вспомнил девяносто восьмой год. Завод встал, его сократили, денег не было совсем. У него тогда расползлись единственные нормальные ботинки – правая подошва пошла трещинами от носка к пятке. Он спустился к Борису и честно сказал, что денег нет. Борис взял ботинки. Починил. Отдал обратно.
– Сколько? – спросил Коля.
– Ничего, – сказал Борис. – Принесёшь потом.
«Потом» Коля принёс. Борис взял половину от того, что называл обычно.
Этот разговор Коля помнил. Не потому что удивился – он знал Бориса. А потому что тогда это было очень важно. Ботинки. Просто ботинки. Но когда всё плохо, именно такие вещи держат тебя прямо.
Он взял ручку и начал писать.
Петицию он составлял два часа. Переписывал трижды. Слова не давались – не потому что не знал, что написать, а потому что хотел написать правильно. Не жалостливо, не требовательно. Просто честно: вот человек, вот что он делал, вот почему это важно.
«Борис Евгеньевич Кириллов, сапожник, работает в полуподвальном помещении дома №14 по Садовой улице тридцать восемь лет. За это время он обслужил несколько поколений жителей нашего района. Многих – по ценам ниже рыночных. Некоторых – бесплатно. Он никогда об этом не говорил. Мы говорим за него.»
Коля перечитал. Оставил как есть.
***
Через три дня Коля пришёл к Борису с бумажкой. Борис как раз вшивал стельку в детский сапожок – красный, с белой строчкой.
– Борис Евгеньевич, – сказал Коля, хотя обычно звал просто Борей.
Борис поднял голову. Очки у него были с одной нормальной дужкой и одной, примотанной синей изолентой.
– Я написал петицию. В мэрию. Объяснил ситуацию, попросил выделить субсидию. Можешь подписать?
Борис положил сапожок.
– Коль.
– Что?
– Не надо.
– Почему не надо?
– Потому что не надо, – сказал Борис. – Ну закроюсь. Дома посижу.
– Ты будешь дома сидеть, – сказал Коля, – и через месяц тебя разгладят.
Борис посмотрел на него поверх очков.
– Я уже начал, – добавил Коля. – Ты мне только скажи – против или нет? Потому что если ты против, я остановлюсь. А если нет – буду продолжать.
Долгая пауза. За стеной кто-то ехал на лифте.
– Делай что хочешь, – сказал Борис. И поднял сапожок.
Коля кивнул.
– И ещё одно, – сказал он уже от двери.
– Ну.
– В чат дома я написал. Там пятьдесят семь человек. И в соседнем чате тоже написали – там ещё сорок.
Борис не ответил. Коля вышел.
Борис дошил стельку. Взял следующую работу. Думал о том, что надо бы купить новые нитки – чёрные кончились, осталось немного. Думал ли он о петиции? Может, немного. Но отогнал эту мысль. Он не умел ждать чужих решений. Умел только делать своё.
***
Ноябрь в этом году был холодным и мокрым. В мастерской было тепло – батарея в углу грела исправно, и Борис даже снял свитер, работал в рубашке. Люди приходили с мокрыми зонтами и оставляли у порога лужицы. Борис молча вешал зонт на крючок, если человек забывал.
В середине ноября к нему зашёл незнакомый молодой мужчина. Без обуви для починки. Это было необычно.
– Здравствуйте, – сказал он. – Я Антон Лебедев. «Местные новости». Мне сказали, что к вам можно зайти.
Борис посмотрел на него.
– Кто сказал?
– Николай Иванович. Ваш сосед.
Борис поставил молоток.
– Он вас предупредить не мог?
Антон чуть смутился.
– Я звонил, он не брал. Потом сам написал мне в мессенджер. Сказал «приходите».
Борис потёр руку о тряпку. Большие руки с тёмными трещинами по суставам – не грязь, а въевшийся цвет от дратвы и клея за тридцать восемь лет.
– Ну, пришли. Садитесь.
Стул в мастерской был один – для ожидающих. Антон сел. Достал блокнот.
– Борис Евгеньевич, вы сколько здесь работаете?
– Тридцать восемь лет.
– И цены не менялись?
– Менялись. Немного.
– Мне сказали, что вы берёте в три раза меньше, чем в других мастерских.
Борис пожал плечами.
– Кто считал?
– Я считал, – сказал Антон. – Обошёл пять мастерских в округе. Потом глянул на вашу картонку.
Борис перевёл взгляд на картонку. Набойки – тридцать рублей.
– Мне хватает, – сказал он.
– Почему так? – спросил Антон. Не насмешливо. Просто спросил.
Борис думал секунды три.
– Потому что видел, как люди считают, – ответил он. – В девяностые особенно. Приходят, достают кошелёк – и смотришь, что там. Иногда там немного. Им же не меньше нужна починка, чем тем, у кого много.
Антон что-то записывал.
– Вам не обидно, что закрывают?
– Обидно – плохое слово, – сказал Борис.
– А какое хорошее?
Он помолчал.
– Жалко, – сказал он. – Просто жалко.
– Чего?
Он посмотрел на верстак. На колодку. На окно, за которым сейчас шёл дождь и видно было только асфальт и чужие ботинки.
– Привык, – сказал он. – Вот и всё.
– Но вы же могли работать в другом месте? Найти другую аренду?
– Мог, – согласился Борис.
– Почему не стали искать?
Он помолчал.
– Тут все знают, где я. Если переехать – кто найдёт? Некоторые ходят двадцать лет. Привыкли. Зачем менять?
– То есть держитесь ради клиентов?
– Не так, – сказал Борис. – Просто это моё место. Здесь всё стоит, где должно стоять.
Антон ещё немного написал.
– Последний вопрос. Вы не жалеете, что всегда брали меньше, чем мог?
Борис поднял голову.
– Нет, – сказал он. Без паузы.
– Почему?
– Потому что так правильно. Для меня – правильно. Другим не указываю.
Антон ушёл через двадцать минут. Пожал руку. Борис посмотрел ему вслед и вернулся к работе.
Статья вышла через три дня. Коля принёс распечатку. Борис прочитал. Перечитал. Отложил. Сказал «ладно» и больше к этой теме не возвращался.
Но статью не выбросил. Положил в ящик стола.
***
Зинаида Ивановна пришла в середине ноября. Принесла зимние сапоги – традиционно, как каждый год. Поставила на верстак, посмотрела на него с выражением, которое Борис уже видел у многих людей в последние дни.
– Я подписала, – сказала она. – Сорок лет к тебе хожу. Не позволю.
– Зинаида Ивановна, – начал Борис.
– Молчи, – сказала она. – Ты молчишь всю жизнь. Вот мы и говорим.
Борис закрыл рот.
– Моя дочка первые туфли несла к тебе. Помнишь? Школьные, чёрные. Ей тогда лет двенадцать было. Уже сама бы принесла, да я не разрешила одну.
– Помню, – сказал Борис. Он не помнил точно, но туфли школьные – это было постоянно. Через тридцать восемь лет таких воспоминаний много.
– Теперь у неё своя дочка в школу ходит. Угадай, куда она несёт туфли?
Борис смотрел на неё.
– Сюда, – сказал он.
– Сюда, – подтвердила Зинаида Ивановна. – Так что не вздумай. Сапоги сделаешь к четвергу?
– Сделаю, – сказал Борис.
***
Борис не спрашивал, как идёт петиция. Он работал. Привычно и методично – клей, молоток, нитка, нож. Очередь к нему по утрам бывала небольшой: три-четыре человека. Иногда больше. Он принимал всех – неважно, с чем пришли. С дорогими кожаными ботинками или с детскими резиновыми сапожками, с туфлями на шпильке или с мягкими тапочками для дома. Работа была работой.
Цены у него на стенке висели написанные от руки на картонке. Набойки – тридцать рублей. Подошва – от пятидесяти. Молния – двадцать. Он не менял эти цифры уже лет пять, хотя всё вокруг давно выросло. Соседи по кварталу иногда говорили: «Борис, ты в своём уме? Подними хоть немного.» Он кивал и ничего не делал.
Лидия бы сказала «идиот» – и была бы права. Он это знал. Но руку не поднимал.
Было что-то в этих цифрах. Не упрямство, нет. Скорее – устойчивость. Как в старом доме стены стоят не потому что боятся упасть, а потому что так устроены. Вот и он был так устроен.
В последние ноябрьские недели народу приходило больше, чем обычно. Борис сначала не понял – почему. Потом дошло: слово разошлось. Приходили люди, которых он не знал в лицо. Из соседних кварталов, с других улиц. Один мужчина приехал на трамвае – сказал, что живёт в двух остановках и узнал из чата. Принёс дорогие ботинки, наверняка итальянские, такие обычно несут в другие мастерские. Борис взял.
– Хорошая обувь, – сказал он.
– Хожу в них каждый день, – ответил мужчина. – Уже третий год. Вот сносились.
– Понятно. Будут готовы послезавтра.
Мужчина кивнул. Потом сказал:
– Я подписал. Если что.
– Слышал. Спасибо.
– Не за что.
Борис не стал спорить. Взял ботинки и принялся за дело.
Однажды поздним вечером, когда он уже собирался закрывать, зашла женщина лет сорока. Запыхавшаяся, видно, бежала.
– Успела? – спросила она.
– Успели, – сказал Борис. – Что принесли?
– Вот. – Она вытащила из пакета детские ботинки. – Завтра сыну в школу. Отклеилась подошва, вы не посмотрите?
Борис посмотрел. Минут двадцать работы. Может, чуть больше.
– Подождёте?
– Конечно! Сколько я вам должна?
– Посмотрим, – сказал Борис. И сел за работу.
Женщина ждала молча. Смотрела, как он работает. Потом сказала:
– Я подписала петицию.
– Слышал. – Борис не поднял головы.
– Мы все подписали. На нашей улице, кажется, все.
– Зачем вы мне это говорите?
– Не знаю, – честно ответила она. – Наверное, хочу, чтобы вы знали.
Борис закончил, отдал ботинки. Взял деньги, сдачу.
– Спасибо, – сказал он.
– Это вам спасибо, – ответила она. – За всё.
Он закрыл дверь за ней. Постоял немного в тёмной мастерской, не зажигая лишний свет. Потом убрал инструменты на место и пошёл домой.
***
Коля позвонил ему в воскресенье, в восемь утра.
Борис взял трубку не сразу – он как раз заваривал чай и успел дойти до телефона только на четвёртом звонке.
– Борь, – сказал Коля. И в голосе у него было что-то такое, отчего Борис поставил кружку.
– Что?
– Пятьсот человек. Живых. Из нашего района.
Борис молчал.
– Борь, ты слышишь?
– Слышу.
– Пятьсот подписей. За девять дней. Кроме того, про тебя написали в «Местных новостях». Пришёл журналист, я с ним поговорил. Статья вышла вчера. Её перепечатали ещё несколько изданий.
Борис снял очки. Протёр стёкла подолом рубашки. Снова надел.
– Это... – начал он и не закончил.
– Да, – сказал Коля.
За окном шёл мелкий ноябрьский дождь. Борис смотрел на него и думал о том, что пятьсот – это очень много. Это не просто соседи, это целый район. Люди, которых он иногда даже не помнил по именам, но помнил по обуви: кому подшивал каблук, кому менял молнию, кому клеил резиновую накладку на носок. За тридцать восемь лет накапливается.
Тридцать восемь лет назад он был тридцатидвухлетним мужчиной с двумястами рублями и молодой женой. Сейчас ему было за семьдесят, жены не было, и пятьсот человек из его района поставили свои имена на бумагу, чтобы он не закрывался.
Он не знал, что с этим делать. Чувство было такое, будто держишь в руках что-то хрупкое и очень тяжёлое одновременно.
– Коль, – сказал он.
– Что?
– Спасибо.
– Не мне, – ответил Коля. – Ты сам. Это ты.
Борис не стал спорить. Допил чай. Пошёл открывать мастерскую.
***
Женщина, которая приехала через неделю, назвала себя Алёной Дмитриевной Завьяловой, представилась от мэрии и первые пять минут говорила так, будто читала по бумаге. Борис слушал молча, не перебивал. Мастерская была маленькой, двоим стоять тут было тесновато, и Алёна Дмитриевна невольно осматривалась – на стены, на верстак, на полки с баночками клея, на картонку с ценами.
На картонке она задержала взгляд.
– Набойки тридцать рублей, – прочитала она вслух.
– Тридцать, – подтвердил Борис.
– Это... – она не закончила фразу.
– Мне хватает, – сказал он.
Алёна Дмитриевна помолчала. Потом что-то изменилось у неё в лице – не сильно, но Борис заметил. Она отошла от бумажного тона.
– Вы давно один? – спросила она.
– Двенадцать лет.
– И всё это время – сюда?
– А куда.
Она посмотрела на колодку у тисков. На тёмное дерево, на форму ступни.
– Жена? – спросила тихо.
– Жена.
Алёна Дмитриевна молчала секунду.
– Пётр Антонович приедет лично. Завтра, в одиннадцать. Это Пётр Антонович Малинин, мэр. Он просил предупредить.
Борис смотрел на неё.
– Зачем? – спросил он.
– Он хочет познакомиться, – сказала она. И добавила тихо: – Про вас написали. Много. Он читал.
– Понятно, – сказал Борис.
Когда Алёна Дмитриевна ушла, он долго стоял у верстака. Потом взял колодку Лидии, повертел в руках и поставил обратно. Слева от тисков, как всегда.
Вечером не спалось. Борис лежал и смотрел в потолок. Думал о том, что завтра приедет мэр. Это было странно – в его жизни не было людей такого уровня. Директора завода были, главврачи были, один раз подписывал что-то с депутатом районного собрания. Но мэр – это другое.
Что он скажет? Что скажет мэр?
Борис перебирал варианты и понимал, что не готовится к разговору. Он просто думает. Это разные вещи. К разговорам он никогда не готовился. Говорил то, что есть.
Лидия всегда ругала его за это.
– Боря, ну ты хоть думай, что говоришь.
– Я говорю, что думаю.
– Вот именно.
Он усмехнулся в темноте. Перевернулся на бок.
Пятьсот человек. Это была очень большая цифра для одного полуподвала на Садовой улице. Он не понимал, как это получилось. Точнее – понимал, но не мог принять. Вроде бы всё логично: тридцать восемь лет, каждый день, каждый человек, каждая пара ботинок. Если помножить – получается много. Но в голове это не складывалось. Он просто работал. Не думал о последствиях. Не думал, что кто-то будет считать.
Оказывается, считали.
Он заснул за полночь.
Достал чистую картонку. Достал маркер. Подумал.
Убрал всё обратно в ящик. Не сейчас.
***
Пётр Антонович оказался невысоким человеком лет пятидесяти пяти, в хорошем пальто и с галстуком, который немного съехал набок. Он пришёл без охраны – только с Алёной Дмитриевной и с молодым человеком, который всё время что-то записывал в телефон. Коля стоял у входа и выглядел очень довольным.
Мэр зашёл в мастерскую, огляделся. Руки Бориса – большие, с тёмными горизонтальными трещинами по суставам – лежали на верстаке. Мэр посмотрел на них, потом поднял взгляд.
– Борис Евгеньевич, – сказал он. – Слышал о вас.
– И я слышал, – ответил Борис.
Мэр чуть улыбнулся.
– Тридцать восемь лет.
– Тридцать восемь.
– Я в вашем возрасте ещё в институте учился.
– Хорошее дело, – сказал Борис.
Мэр прошёлся вдоль полки, посмотрел на картонку с ценами. Потом обернулся к Алёне Дмитриевне. Та кивнула.
– Субсидия будет выделена, – сказал Пётр Антонович. – Я уже подписал. Мастерская продолжает работу. Аренда фиксируется.
Борис молчал.
– Это важно, – добавил мэр. – Для района. Такие места важны.
– Я просто сапоги чиню, – сказал Борис.
– Именно, – ответил мэр.
Они помолчали вдвоём, пока молодой человек что-то записывал. В маленькой мастерской стало почти тесно от людей. Борис привык быть здесь одному или вдвоём с клиентом. Сейчас казалось странно.
– Вы продолжите? – спросил мэр.
– Продолжу, – сказал Борис.
– Хорошо. – Пётр Антонович протянул руку.
Борис пожал её. Рука у мэра была обычная, городская, без мозолей. Борис не стал на это смотреть.
Когда все ушли, Коля остался последним. Закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной.
– Ну? – спросил он.
– Иди домой, Коль, – сказал Борис.
– Ты хоть скажи что-нибудь.
– Чай поставил. Приходи через час, если хочешь.
Коля снял шапку, помял её в руках.
– Ладно, – сказал он. И ушёл.
Борис стоял в тихой мастерской. Смотрел на колодку. На ценник. На свои руки.
Потом поставил чайник и стал ждать.
***
На следующий день к мастерской принесли пакет. Его оставили у двери – большой, плотный, с бантом из красной ленты. Внутри лежала записка «От жильцов дома №14 и соседних домов» и ещё один предмет, завёрнутый в бумагу.
Борис развернул.
Это были очки. Новые, в тонкой металлической оправе, с нормальными дужками с обеих сторон. Он поднял их, посмотрел на свет. Хорошее стекло. Правильный диоптр – кто-то, видно, спросил у его врача. Или угадал.
Он долго сидел с очками в руках.
Потом примерил. Посмотрел в зеркало над раковиной – там было небольшое зеркало, треснутое по углу. В зеркале был пожилой мужчина с большими руками, в рабочей рубашке. В нормальных очках. Борис смотрел на него. Мужчина смотрел в ответ.
Снял. Положил на верстак.
Постоял.
Потом достал из ящика старые. Проверил, что изолента на дужке держится. Надел обратно.
Новые убрал в футляр. Убрал футляр в ящик.
Поднял записку. «От жильцов дома №14 и соседних домов.» Без подписи. Просто – от всех.
Он сложил записку аккуратно. Убрал в тот же ящик. Рядом с футляром.
Достал чистую картонку и маркер.
***
Первого декабря мастерская открылась. Как всегда – в восемь утра, раньше всех соседних магазинов. Борис пришёл в четверть восьмого, открыл замок, включил свет. Поставил чайник. Сел на табуретку.
На стене висела новая картонка. Те же позиции – набойки, подошва, молния, каблук. Только цены Борис переписал.
Набойки – пятьдесят рублей.
Это было больше, чем раньше. Но всё равно меньше, чем в любой другой мастерской в радиусе трёх остановок. Борис знал это. Проверял.
Коля пришёл в восемь с четвертью. Встал в дверях, прочитал картонку.
– Поднял таки, – сказал он.
– Немного, – ответил Борис.
– Всё равно меньше всех.
– Мне хватает.
Коля покачал головой. Зашёл внутрь, встал у верстака.
– Ты же понимаешь, что это важно? Что люди... – он поискал слово. – Что это не просто так?
– Коль, – перебил его Борис.
– Что?
– Первый клиент.
Коля обернулся. В дверях стояла немолодая женщина в зимнем пальто и держала в руках мужские ботинки. Тёмные. Большой размер. Правый каблук стёрт под острым углом.
– Здравствуйте, – сказала она. – Вы открылись?
– Открылся, – сказал Борис. – Давайте посмотрю.
Коля вышел. Попрощался кивком.
К девяти часам у двери стояло уже шестеро. Борис принимал по одному, методично. Кто-то принёс сапоги, кто-то туфли, один молодой человек – кроссовки с оторванной подошвой. Борис взял и кроссовки. Не его любимая работа, но работа.
Около десяти пришла Зинаида Ивановна. Без обуви – просто посмотреть.
– Ну? – спросила она.
– Работаем, – сказал Борис.
– Вот и хорошо, – сказала она. – Вот и хорошо.
И ушла.
В полдень он закрыл дверь на замок изнутри, поставил чайник. Съел то, что взял из дома – хлеб, колбаса, чай. Посмотрел на верстак. На колодку. На картонку с ценами.
На ящик, в котором лежал футляр с новыми очками и сложенная записка.
Потом открыл замок. Снаружи кто-то уже ждал.
Работа продолжалась.
***
Коля вышел от Бориса около девяти. Постоял на улице, запахнул куртку – декабрь есть декабрь.
Обернулся. Остановился у узкого окна мастерской.
Борис сидел на своей табуретке и держал первый ботинок в руках. Поворачивал его, смотрел на каблук. Губы чуть шевелились – наверное, прикидывал, что там и сколько. На нём были старые очки – с синей изолентой на правой дужке. Свет лампы падал на верстак, на руки, на колодку слева от тисков.
Коля стоял и смотрел.
Сзади прошла женщина с коляской. Голуби переругивались у мусорного бака. Где-то далеко прошёл трамвай.
Он подумал, что за двадцать лет не раз видел это окно. Утром – свет горит. В обед – свет горит. Вечером – горит. Столько раз проходил мимо, что перестал замечать. Как фонарный столб. Как дверь подъезда.
А теперь посмотрел – и увидел.
Тридцать восемь лет. Один человек. Одна мастерская. Одна табуретка.
Коля ещё секунду постоял у окна. Потом повернулся и пошёл домой.
Подписывайтесь на мой канал чтобы читать другие интересные истории
Ваш лайк и комментарий - лучшая награда для меня 💖
Автор Саша Грек