Разговор о тотальной экономии начался именно в тот момент, когда Нина Сергеевна пыталась выдавить из пластиковой бутылки последние капли средства для мытья посуды. Бутылка издавала неприличные хлюпающие звуки, словно насмехаясь над финансовым положением семьи, а Виктор, её законный супруг вот уже тридцать два года, сидел за столом и с видом Наполеона перед Ватерлоо намазывал масло на кусок «Бородинского». Масло он клал густо, от души, совершенно не вписываясь в провозглашенную им же доктрину аскетизма.
— Нинок, ты меня слышишь? — Виктор постучал ложечкой по краю чашки, требуя внимания. — Времена сейчас непростые. Цены скачут, как давление у моей мамы. Поэтому я принял волевое решение.
Нина, наконец, победила бутылку, капнула пеной на губку и медленно повернулась. В её взгляде читалась та самая вековая женская усталость, которая позволяет не убить мужа сковородкой сразу, а дать ему шанс договорить, чтобы потом этот шанс использовать против него же.
— И что за решение, Витенька? — спросила она, протирая тарелку. — Опять решил перейти на макароны «красная цена»? Или мы теперь свет в туалете не включаем, а ходим на ощупь, развивая интуицию?
— Зря ёрничаешь, — насупился муж, отправляя бутерброд в рот. — Я серьезно. Скоро Восьмое марта. Праздник, конечно, важный, политически грамотный. Клара Цеткин, Роза Люксембург, все дела. Но бюджет у нас не резиновый. Нам еще страховку за машину платить, и на даче крыльцо покосилось. В общем, я посчитал и постановил: в этом году мы без широких жестов. Подарки дарим только маме. Зинаида Львовна — человек пожилой, святой, её расстраивать нельзя. А ты... — он сделал паузу, подбирая слова, чтобы не получить мокрой тряпкой, — ты женщина мудрая, своя, домашняя. Ты должна понимать ситуацию. Мы с тобой люди одной лодки. Зачем нам эти мещанские обмены любезностями? Я тебя устно поздравлю. С чувством.
Нина замерла. Тарелка в её руках скрипнула, но выдержала. «Женщина мудрая» в словаре Виктора всегда означало одно: «женщина удобная, на которой можно сэкономить, и которая промолчит, чтобы не портить нервы».
— Значит, маме подарок нужен, потому что она святая, — медленно проговорила Нина, вытирая руки полотенцем. — А я, значит, так... обслуживающий персонал лодки? Гребец на галерах?
— Ну зачем ты передергиваешь? — Виктор поморщился, словно у него заболел зуб. — Маме восемьдесят лет! Ей внимание нужно. А тебе зачем очередной крем или что ты там хотела? Халат? У тебя их два висит. Куда тебе третий, солить их? Мы должны быть рациональными. Я вот себе тоже ничего на 23 февраля не просил, заметь!
— Ты не просил, потому что я тебе еще в январе новый шуруповерт подарила, просто так, без повода, когда старый сгорел! — напомнила Нина, чувствуя, как внутри начинает закипать тот самый чайник, свисток от которого она давно потеряла.
— Это было вложение в хозяйство! — парировал Виктор, поднимая палец вверх. — Шуруповерт — это средство производства! А духи или цветы — это деньги на ветер. Гербарий за три тысячи рублей. Всё, Нина, вопрос закрыт. Маме я уже присмотрел мультиварку, у неё старая барахлит. А мы с тобой посидим скромно, винегретик нарежешь, курочку в духовке... По-семейному.
Нина посмотрела на мужа. На его лице, слегка обрюзгшем, но вполне довольном жизнью, не было ни тени сомнения. Он искренне верил, что совершает акт великой хозяйственной мудрости. Виктор вообще любил экономить. Особенно на том, что не касалось его личного комфорта или его мамы.
— Хорошо, Витя, — неожиданно спокойно сказала Нина. — Режим экономии так режим экономии. Я тебя поняла. Мудрая так мудрая.
Она отвернулась к раковине, чтобы он не увидел её глаз. В них плясали не добрые искорки понимания, а холодный огонь, в котором обычно сгорают мосты, города и семейные лодки.
Следующая неделя прошла под знаком «великой депрессии». Виктор, вдохновленный покорностью жены, развернул бурную деятельность по оптимизации расходов. Он ходил по квартире и выключал свет, даже если Нина находилась в комнате и читала книгу.
— Электричество не казенное! — назидательно говорил он, щелкая выключателем. — Днём надо пользоваться естественным освещением. Солнце — оно бесплатно светит.
В магазине он устроил сцену у прилавка с сыром.
— Посмотри на этот ценник! — возмущался он на весь супермаркет, тыча пальцем в кусок «Российского». — Они туда что, золотую стружку добавляют? Нина, положи на место. Возьмем плавленый, в баночке. По вкусу то же самое, а выгода — сто рублей. Копейка рубль бережет!
Нина молча выложила сыр. Она вообще стала удивительно молчаливой. Она приходила с работы — а работала она старшим администратором в частной клинике, смена по двенадцать часов на ногах, разруливая истерики пациентов и капризы врачей, — и просто слушала отчеты мужа о проделанной экономии.
Виктор же, будучи на пенсии и подрабатывая охранником сутки через трое (сугубо для души и чтобы дома не сидеть, как он говорил, хотя его зарплата полностью уходила на обслуживание его же старенького внедорожника), чувствовал себя министром финансов.
— Сегодня звонила мама, — сообщил он вечером третьего марта, хлебая пустой супчик на курином кубике (Нина, следуя заветам экономии, перестала покупать домашнюю курицу). — Спрашивала, как у нас дела. Я сказал, что мы затянули пояса ради великой цели.
— Какой цели? — уточнила Нина, пережевывая разваренную вермишель.
— Стабильности! — пафосно ответил Виктор. — Мама, кстати, намекнула, что к мультиварке ей бы еще блендер хорошо. Чтобы супы-пюре делать. Желудок-то старый. Я подумал — гулять так гулять. Возьмем комплект. Деньги я с отложенных на летнюю резину возьму. А резину потом купим, я пока на старой поезжу, поаккуратнее просто буду.
— То есть на мамины супы-пюре мы резину тратим, а на цветы жене у нас дефолт? — уточнила Нина. Голос её звучал ровно, как кардиограмма покойника.
— Опять ты начинаешь? — Виктор закатил глаза. — Нина, ну не будь мещанкой! Это же мама! А цветы завянут через два дня. Это иррационально.
— Иррационально, — эхом повторила Нина. — Запомню это слово.
Пятого марта случилось непредвиденное. У Нины порвались сапоги. Старые, верные демисезонные сапоги, которые она носила третий сезон. Молния просто разъехалась, показав зубы, а подошва предательски отошла на пятке, словно прося каши.
Она пришла домой, хромая, с мокрым носком.
— Вить, беда, — сказала она с порога. — Сапоги всё. Совсем. Завтра на работу не в чем идти. Нужно срочно новые покупать. Я видела в торговом центре распродажу, можно за пять тысяч взять приличные кожаные.
Виктор вышел в коридор, надел очки и критически осмотрел пострадавшую обувь. Он покрутил сапог в руках, потыкал пальцем в дырку.
— Ну, что значит «всё»? — протянул он. — Ничего не всё. Подошву можно заклеить, у меня в гараже клей есть «Момент», зверь, а не клей. А молнию... ну, подожмем плоскогубцами собачку. Еще сезон отходят.
— Витя, ты смеешься? — тихо спросила Нина. — Я работаю с людьми. Я не могу ходить в клееных сапогах, которые протекают. Там дыра сквозная! И пять тысяч — это не миллион. У нас же лежат деньги на накопительном счету. Мои отпускные, кстати.
Виктор изменился в лице. Он стал похож на партизана, которого просят выдать карту минных полей.
— Нина, на накопительный счет мы договорились не лезть! Это НЗ! На черный день!
— А сегодня какой день? Розовый в крапинку? Я босиком должна идти?
— Надень старые ботинки, которые на дачу возим. Они крепкие. Ну, не очень модные, зато теплые.
— Г.о.в.н.о.д.а.в.ы, в которых я грядки копаю? — уточнила Нина.
— Зачем так грубо? Треккинговая обувь. Нина, пойми, сейчас не время тратить пятерку на тряпки. Я уже заказал доставку для мамы на седьмое число. Там сумма приличная вышла, я впритык иду. Если сейчас возьмем сапоги, придется влезать в кредитку, а там проценты конские. Потерпи месяц, весна наступит, в туфли перелезешь.
Нина смотрела на мужа и видела не человека, с которым прожила жизнь, а какого-то чужого, жадного гнома, охраняющего горшок с золотом. В этот момент в её голове что-то звонко щелкнуло. Словно перегорел последний предохранитель, отвечающий за терпение, милосердие и всепрощение.
— Хорошо, Витя, — сказала она. — Ты прав. Кредитка — это зло. Я похожу в дачных ботинках. Я же мудрая. Я всё понимаю.
Она забрала сапог из его рук и ушла в спальню. Всю ночь она не спала. Она лежала и смотрела в потолок, слушая храп мужа. Виктор спал сном праведника, уверенный, что он блестяще разрулил очередной кризис. Он сэкономил пять тысяч, сохранил бюджет для мамы и поставил жену на место.
Утром шестого марта Нина ушла на работу в дачных ботинках. Они были ужасны: грубые, потертые, с забившейся в ранты землей, которую не брала никакая щетка. Коллеги тактично отводили глаза. Но Нине было все равно. Она вынашивала план.
Днём она отпросилась на час пораньше. Сказала, что нужно зайти в аптеку. Но пошла она не в аптеку, а в банк. А потом — в салон связи.
Вернувшись домой, она застала Виктора в приподнятом настроении. Он разговаривал по телефону с мамой.
— Да, мамуль, всё привезут! Самая лучшая модель, как ты хотела. С функцией пароварки и удаленным управлением со смартфона! Что? Нет, Нина не против, конечно! Она же понимает, кто у нас главная женщина в семье. Да, передам.
Он положил трубку и увидел жену.
— О, пришла? Слушай, тут курьер звонил, завтра с утра привезут подарок. Ты уж прими, я на смене буду. И спрячь пока, чтобы сюрприз был, когда я маме повезу.
— Конечно, приму, — кивнула Нина. — Кстати, Вить, я тут ревизию в шкафу делала. Искала, может, что из старого надеть можно вместо сапог. И нашла твою коробку из-под спиннинга. Ту, что на верхней полке, в глубине.
Виктор побледнел. Его рука, тянувшаяся за сухариком, замерла в воздухе.
— Какую коробку? Зачем ты туда полезла? Это мои личные вещи!
— Да я случайно, пыль протирала, — невинно пожала плечами Нина. — Она упала и открылась. А там, Витя, не блесны. И не катушки.
Виктор вскочил со стула. В той коробке лежала его «заначка», которую он копил три года, утаивая часть зарплаты и подрабатывая извозом, о чем Нине не говорил. Но самое страшное было не в деньгах. Там лежал чек.
— И что ты там увидела? — голос Виктора дал петуха.
— Чек, Витя. Товарный чек от вчерашнего числа. Ювелирный магазин «Алмаз». Золотые серьги с изумрудами. Артикул 458-Б. Цена... — Нина сделала паузу, наслаждаясь моментом, — пятьдесят две тысячи рублей. И подпись на чеке твоя. И, что самое интересное, открытка вложена. Маленькая такая, розовая. Прочитать, что там написано?
Виктор стоял красный, как помидор в августе. Он открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на лед.
— Нина, это... это инвестиция! Золото растет в цене! Я хотел сохранить средства!
— Нет, Витя, — перебила его Нина. — Там написано: «Любимой мамочке к юбилею. Твой сын». Но у твоей мамы юбилей был в январе. И мы дарили ей телевизор. С общего счета. А эти сережки, судя по дате доставки, поедут к ней восьмого марта. Вместе с мультиваркой и блендером.
— Ну и что?! — взревел Виктор, понимая, что отпираться бесполезно, и переходя в атаку. — Да, матери! Она женщина видная, любит украшения! А тебе зачем изумруды? Ты в них куда пойдешь? В клинику бахилы выдавать? У нас режим экономии, а золото — это вечная ценность! Это останется в семье!
— В семье, значит... — протянула Нина. — То есть, мне сапоги за пять тысяч — это транжирство и крах бюджета, а маме третьи серьги за полтинник, при том, что она из дома выходит только в поликлинику, — это вечная ценность?
— Не считай мои деньги! — рявкнул муж. — Я их заработал!
— Твои? — Нина усмехнулась. — Хорошо. Давай посчитаем. Квартплата — с моей карты. Продукты — с моей карты. Лекарства тебе от давления — с моей. Бензин в твой танк — пополам. А твоя зарплата, получается, уходит на «инвестиции» в маму? И при этом ты меня учишь экономить свет в туалете?
— Ты мелочная! — Виктор стукнул кулаком по столу. — Ты завидуешь старой женщине! Как тебе не стыдно!
— Мне не стыдно, Витя. Мне холодно. В ноги холодно, потому что ботинки тонкие. Но теперь мне стало очень жарко. От злости.
Она подошла к нему вплотную.
— Значит так, «инвестор». Завтра я принимаю твою мультиварку. И блендер. И я сделаю так, как ты просил. Я проявлю мудрость.
— Что ты задумала? — насторожился Виктор. В голосе жены звучали нотки, от которых у него по спине пробежал холодок, какой бывает перед визитом к стоматологу-садисту.
— Ничего особенного, — Нина улыбнулась, и эта улыбка была страшнее любого скандала. — Просто я решила пересмотреть условия нашего «режима экономии». Кардинально. И поверь мне, Витя, этот праздник ты запомнишь надолго. Ты даже не представляешь, насколько я могу быть экономной.
Она развернулась и ушла в комнату, громко хлопнув дверью. Виктор остался на кухне один. Тишина давила на уши. Он посмотрел на недоеденный суп, на грязную тарелку. Почему-то ему стало очень неуютно. Он знал Нину тридцать лет, но сейчас ему показалось, что он живет с незнакомкой, которая только что сняла маску добродушной хозяйки и надела шлем викинга.
Но муж и представить не мог, что удумала его жена. Он сто раз пожалеет, что решил поучать её жизни и зажал несчастные пять тысяч на сапоги. Ведь месть "мудрой женщины" — это блюдо, которое подают не просто холодным, а замороженным до абсолютного нуля...
Хотите узнать, как именно Нина отомстит мужу и его маме с помощью «режима жесткой экономии»?
Читайте продолжение во второй части УЖЕ СЕЙЧАС