Я проснулась на скамейке. Не помнила, как сюда попала. Не помнила, где «здесь». Голова гудела, во рту – сухость. Руки затекли от неудобной позы. Первая мысль: надо встать. Вторая: куда идти?
В кармане куртки что-то твёрдое. Ключ. Обычный, латунный, с брелоком. На картонной бирке – адрес, написанный синей ручкой. Город Калуга. Улица Кирова, дом 12, квартира 47.
Я покрутила ключ в пальцах. Бирка пожелтела, края обтрепались. Старая. Очень старая. А почерк – аккуратный, женский. Не мой. Или мой? Я не знала.
Документов не было. Телефона не было. Денег – сорок рублей мелочью на дне кармана. И ничего, кроме этого ключа.
Я села, огляделась. Маленький сквер, три тополя, детская площадка с облезлой горкой. Качели скрипели на ветру, хотя никто на них не катался. Утро. Часов восемь, может, девять – солнце низкое, холодное. Март. Это я знала точно: март, начало весны, когда снег уже грязный, но деревья ещё голые.
Знала, что мне за сорок. Знала, как меня зовут. Меня звали Ольга. Пятнадцать лет меня звали Ольгой.
Но этой ночью мне приснился адрес. Тот самый, что на бирке. Приснился так ясно, что я проснулась с его буквами на языке: «Кирова, дом двенадцать, квартира сорок семь». И поехала. Как – не помню. Зачем – не знаю. Тело знало дорогу, хотя голова – нет.
***
Улицу Кирова я нашла за двадцать минут. Спросила у женщины с сумкой-тележкой – та посмотрела на меня внимательно, оценивающе, как смотрят на бездомных. Наверное, выглядела соответствующе: помятая куртка, растрёпанные волосы, глаза после бессонной ночи.
– Прямо, потом налево, мимо аптеки, – сказала женщина и быстро пошла дальше.
Я пошла прямо. Потом налево. Мимо аптеки с зелёным крестом в витрине. Город был незнакомый и при этом – не совсем чужой. Что-то в очертаниях улиц, в форме крыш, в запахе воздуха казалось правильным. Как будто когда-то давно я здесь была. Или жила. Или проезжала.
Дом 12 оказался пятиэтажкой – серый кирпич, зелёные балконы, бельё на верёвках, несмотря на холод. Обычный дом. Ничего особенного. Таких в любом городе десятки, сотни.
В подъезде было темно и пахло деревом. Стружкой, лаком, чем-то тёплым. Я остановилась на первой ступеньке, втянула воздух. Сердце забилось чаще – почему? Не знаю. Тело реагировало раньше, чем я успевала понять. Как будто этот запах что-то означал. Что-то важное.
Лифт не работал – или его не было вообще. Я пошла пешком. Считала этажи: второй, третий. На третьем из-за двери слышался телевизор – утренние новости, бубнящий голос диктора. На четвёртом было тихо.
Квартира 47. Дверь коричневая, обитая дерматином, цифры латунные. Замочная скважина старая, с потёртостями вокруг – сколько раз в неё вставляли ключ? Тысячи? Больше?
Я достала ключ. Руки не дрожали – я удивилась этому. Должны были дрожать. Чужая квартира, чужой город, ничего не помню. Но руки были спокойные.
Ключ вошёл в замок легко. Повернулся. Щёлкнул.
Дверь открылась.
***
Прихожая. Узкая, тёмная. Вешалка с куртками – мужская зимняя, женская осенняя поменьше, ярко-жёлтая, молодёжная. Зеркало с трещиной в углу. Тумба для обуви, на тумбе – фотография в рамке.
Я шагнула ближе. Подняла рамку.
Женщина с маленькой девочкой. Девочка смеётся, тянет руки к камере. Женщина обнимает её за плечи, смотрит не в объектив, а на ребёнка. Нежно, с теплотой.
У женщины – моё лицо. Моложе лет на пятнадцать. Другая причёска – короче, темнее. Но глаза, нос, форма губ – всё моё.
– Кто здесь?
Голос из комнаты. Мужской. Низкий, с хрипотцой на выдохе – как у человека, который мало говорит и много молчит.
Я замерла. Положила рамку обратно. Не успела ничего сказать.
Шаги. Тяжёлые, неровные. В проёме появился мужчина. Под пятьдесят, широкие плечи, короткая стрижка с проблесками серого. Домашние штаны, футболка, босые ноги. Он шёл, чуть укорачивая шаг левой ногой – привычно, не морщась, как от старой травмы.
И остановился.
Смотрел на меня. Я смотрела на него. Секунда. Две. Три. Пять.
– Вера, – сказал он.
Не вопрос. Утверждение. Как будто был уверен. Как будто ждал.
– Меня зовут Ольга, – ответила я. – Кажется.
Он шагнул вперёд. Я отступила к двери, спиной к вешалке. Куртки зашуршали за плечами.
Он остановился.
– Вера Сергеевна Громова, – произнёс медленно, чётко, будто диктовал. – День рождения – четырнадцатое июня тысяча девятьсот восемьдесят третьего. Любишь кофе с корицей, не с сахаром. Боишься пауков – не тараканов, не мышей, только пауков. На правом запястье должна быть полоска от часов – ты никогда их не снимала, даже в душе.
Я посмотрела на своё запястье. Задрала рукав. Полоска была. Светлее остальной кожи. Сантиметр, может, полтора. Часы я сняла три года назад – ремешок порвался, а новые так и не купила. Но отметина осталась.
– Откуда вы это знаете?
Он не ответил сразу. Прислонился к дверному косяку, как будто ноги перестали держать. Провёл рукой по лицу – жест усталый, старый.
– Я твой муж, – сказал. – Денис. Денис Громов. Я искал тебя пятнадцать лет.
***
Его звали Денис. Он сделал чай – крепкий, с сахаром, в больших керамических кружках. Руки у него были большие, жёсткие, с въевшейся в кожу желтизной – как бывает у тех, кто работает с деревом.
Мы сидели на кухне. Кухня маленькая, шесть метров, может, семь. Стол у окна, два табурета и один стул со спинкой – тот, на который он посадил меня. Холодильник гудел ровно и устало. На подоконнике – засохшая фиалка в горшке, рядом – стопка газет.
Пахло деревом – и здесь тоже. Стружкой, лаком, чем-то сухим и тёплым. Потом я поняла почему.
– Я работаю на мебельной фабрике, – сказал Денис, перехватив мой взгляд. – Мастером. Двадцать лет уже. Стружка везде – в одежде, в волосах, в квартире. Анька говорит: папа, от тебя пахнет шкафом. Я привык.
Анька. Дочь. Та девочка на фото.
– Расскажите, – попросила я. – Всё.
Он отхлебнул чай. Поставил кружку. Начал.
– Авария. Ноябрь две тысячи одиннадцатого года. Ты ехала к матери в Козельск – она болела, что-то с лёгкими, просила приехать. Я хотел с тобой, но на работе завал, сдача заказа. Сказал: поезжай, я через неделю приеду. Ты сказала: вернусь до ужина. И уехала.
Он замолчал. Сжал кружку обеими руками.
– Ноябрь был холодный. Гололёд на трассе – страшный, аварий много. Твоя машина... её нашли через три дня. В кювете, в двадцати километрах от Калуги. Пустую. Дверь открыта. Следы на снегу – нечёткие, сбитые. И всё.
– Меня не нашли?
– Искали три дня. Потом неделю. Потом месяц. Полиция, волонтёры, собаки. Прочесали лес вокруг трассы – каждый метр. Ничего. Как будто ты растворилась.
Он встал, открыл ящик комода у стены. Вытащил папку. Толстую, распухшую от бумаг, с потёртыми углами.
– Всё здесь. Заявления, запросы, ответы. Годы переписки. С полицией, с больницами, с бюро неопознанных тел. Я проверял базы каждый месяц. Ездил в морги – смотреть на женщин твоего возраста. Искал в интернете, когда интернет стал нормальным. Нанимал детективов – один взял деньги и исчез, второй честно сказал: след обрывается.
Я взяла папку. Открыла. Первый лист – заявление о пропаже. Моя фотография, приклеенная скотчем. Молодая женщина, улыбается. Короткие тёмные волосы, открытый взгляд. Не узнаю себя.
– Тебя не было ни в списках погибших, ни в списках пропавших без вести за пределами области, – продолжал Денис. – Я думал: может, кто-то подобрал, увёз. Может, ушла сама – в шоке, не понимая, что делает. Может... много чего думал.
– А на самом деле?
Он покачал головой.
– Не знаю. И сейчас не знаю. Ты здесь. С тем самым ключом. Но я не знаю, что произошло.
Я достала ключ из кармана. Положила на стол между нами.
– Я не помню, – сказала. – Ничего. Все эти годы я жила в Москве. Работала бухгалтером в маленькой фирме, сидела с документами целыми днями. Снимала квартиру – студию, комнату с кухней. Меня звали Ольга Ивановна Селина. Документы оформили в две тысячи двенадцатом – через социальные службы. Я тогда лежала в больнице в Туле.
– В Туле?
– Да. Без памяти, без документов, без имени. Врачи говорили: ретроградная амнезия, бывает после травм. Может пройти, может – нет. Не прошла. Меня выписали через три месяца, дали временные документы, потом – постоянные. Ольга Селина. Дата рождения – примерная, определили по внешнему виду. И всё. Никто меня не искал. Или искали не там. Или под другим именем.
Денис смотрел на меня, не мигая.
– Тула, – повторил. – Сто пятьдесят километров от Калуги. Ты была в ста пятидесяти километрах. Всё это время.
– Я не знала. Не помнила. А потом... привыкла. Стала Ольгой. Жила как Ольга. Работала как Ольга. Думала, что у меня нет никого. Что я одна. Что так было всегда.
***
– Почему Тула? – спросил он позже, когда мы допили чай и он заварил новый. – Как ты там оказалась?
– Не знаю. Врачи говорили: вас привезли с трассы. Авария. Машина столкнулась с грузовиком, водитель грузовика не пострадал, вызвал скорую. Но документов при мне не было. Ни сумки, ни телефона. Ничего.
– С какой трассы?
– Не знаю. Они не говорили. Или говорили, а я забыла. Первые недели в больнице – как туман. Обрывки. Белый потолок, запах лекарств, чей-то голос: «Она пришла в себя».
Денис молчал. Смотрел в окно, на серое небо за стеклом.
– Я должен был быть в той машине, – сказал вдруг. – С тобой. Если бы не сдача заказа – поехал бы. И, может быть, ничего бы не случилось. Или случилось бы с нами обоими.
– Это не ваша вина.
– Твоя, – поправил он. – Не «ваша». Мы женаты. Даже сейчас – женаты. Я не подавал на развод. Не признавал тебя мёртвой. Ждал.
Ждал. Все эти годы. Каждый день.
– Почему? – спросила я.
Он повернулся. Посмотрел на меня – прямо, без увёрток.
– Потому что ты сказала: вернусь до ужина. И я поверил. Глупо, да? Цепляться за слова. Но я поверил.
***
Он рассказывал дальше. Я слушала, пила чай, листала папку с бумагами.
После аварии он не сдавался три года. Ездил по больницам – сначала в области, потом в соседних регионах. Показывал фотографию медсёстрам, врачам, санитаркам. Кто-нибудь видел? Кто-нибудь помнит? Нет, нет, нет.
Потом – морги. Раз в месяц, иногда чаще. Смотреть на тела женщин подходящего возраста. Каждый раз – страх: а вдруг это она? И облегчение: нет, не она. Живая, значит. Где-то.
– Аня была маленькой, – сказал он. – Четыре года тогда, девятнадцать сейчас. Она не понимала, почему мама не приходит. Спрашивала каждый день: где мама? Я говорил: мама уехала. Мама скоро вернётся. Потом перестала спрашивать. Привыкла.
– Она знает?
– Знает. Всё знает. Когда подросла – я рассказал. Показал папку. Она плакала. Потом злилась – на тебя, на меня, на весь мир. Потом... приняла. Как есть.
Он замолчал. Потёр глаза – жест усталого человека, который давно не высыпается.
– Она искала тебя сама, – добавил. – Когда научилась пользоваться интернетом. Вбивала твоё имя, фамилию, фотографию загружала. Ничего. Потому что ты была Ольгой. Другое имя, другая жизнь.
– Мне жаль.
Глупое слово. Пустое. За что просить прощения – за аварию? За амнезию? За годы молчания, которые я не выбирала?
Денис покачал головой.
– Не за что. Ты не виновата. Виновата авария. Виноват гололёд. Виноват тот грузовик, который... – он осёкся. – Неважно. Ты здесь. Это важно.
***
Ближе к полудню я вышла на балкон. Маленький, три шага в длину, заставленный ящиками и старыми лыжами. Внизу – двор, детская площадка, те же качели, что скрипели утром.
Денис остался в комнате – отвечал на звонки. Работа, объяснял. Суббота, но мастер должен быть на связи.
Я стояла, смотрела на город. Незнакомый и знакомый одновременно. Где-то здесь я жила когда-то. Ходила по этим улицам, покупала хлеб в этих магазинах, гуляла с дочкой на этих площадках. Ничего не помню. Ни одного дня.
Амнезия – странная штука. Врачи в Туле объясняли: мозг защищается от травмы. Стирает то, что больно вспоминать. Иногда – всё подряд, без разбора. Детство, юность, семью, работу. Стирает и начинает заново. Чистый лист.
Пятнадцать лет я была чистым листом. Ольга Селина, бухгалтер, никого и ничего. Съёмная квартира в Москве – студия на окраине, двадцать минут до метро. Работа – цифры, таблицы, отчёты. Выходные – телевизор, книги, прогулки в парке. Тихая жизнь. Пустая жизнь. Жизнь без прошлого.
И вдруг – ключ в кармане. Адрес во сне. Город, в котором меня ждали.
Почему сейчас? Не знаю. Может, тело устало молчать. Может, мозг наконец нашёл дорогу обратно – через сон, через запах, через что-то, чего я не понимаю. А может, просто совпадение. Юбилейная дата. Круглая. Тело любит круглые числа.
– Вера?
Денис вышел на балкон. Встал рядом, облокотился на перила.
– Аня скоро придёт, – сказал. – Она с Мариной Петровной на рынке. Соседка наша – помогала все эти годы. С Аней сидела, когда я на работе. Кормила нас обоих, когда я забывал есть.
– Хорошая соседка.
– Лучшая. Без неё бы не справился.
Мы помолчали. Внизу мальчишка лет десяти гонял мяч между деревьями.
– Ты можешь остаться, – сказал Денис. – Здесь. Столько, сколько нужно. Это твой дом. Был твоим. И есть.
– Я не помню его.
– Неважно. Он помнит тебя.
***
Ближе к двум послышался звук ключа в замке. Дверь открылась, в прихожую влетел голос – молодой, звонкий:
– Пап, мы картошку взяли, как ты просил! И яблоки – Марина Петровна говорит, последние нормальные, скоро только импортные останутся...
Голос оборвался.
В дверях кухни стояла девушка. Высокая, темноволосая, в джинсах и свитере крупной вязки. Скулы – резкие, высоко посаженные. Как у женщины на фотографии. Как у меня.
Она смотрела на меня. Я смотрела на неё. За её спиной – пожилая женщина в переднике с вытертым рисунком подсолнухов, сумка с овощами в руках. Лицо растерянное, губы приоткрыты.
– Аня, – сказал Денис.
Девушка не шевелилась. Пальцы машинально накручивали прядь на указательный – жест бессознательный, нервный. Знакомый.
– Мама? – произнесла она.
Одно слово. Четыре буквы. Целая жизнь молчания.
***
Потом был разговор. Долгий, путаный, с паузами и недоговорённостями.
Марина Петровна ушла тихо – сунула сумку с продуктами Денису, пожала мне руку («Рада познакомиться... то есть, снова...») и исчезла за дверью. Тактично, по-соседски.
Мы остались втроём.
Аня не плакала. Денис не плакал. Я тоже – хотя чувствовала, что должна. Но слёзы не шли. Только сухость в горле и странное ощущение: будто смотрю кино про чужую жизнь. Интересное кино, трогательное, но – чужое.
– Как ты меня нашла? – спросила Аня. Голос ровный, контролируемый. Взрослый голос. – В смысле... как ты вообще здесь оказалась?
Я показала ключ.
– Он был в кармане. Всегда был. Я не знала, от чего. Не помнила. А вчера ночью мне приснился адрес. И я поехала.
Аня взяла ключ, повертела в пальцах. Бирка, адрес, выцветшая синяя ручка.
– Папа его тебе положил, – сказала. – Перед твоей поездкой. Я знаю. Он рассказывал.
– Да, – подтвердил Денис. – Привычка была – делать копии ключей. На всякий случай. Положил тебе в карман куртки. Той самой, в которой ты... в которой тебя нашли.
Той самой куртки на мне не было. Наверное, она осталась в больнице, или потом – где-то в другой жизни. Но ключ сохранился. Перекочевал из кармана в карман, из года в год, незаметно, неважно – пока не стал нужен.
– Я тебя искала, – сказала Аня. – В интернете. С четырнадцати лет. Вбивала имя, фамилию, загружала фото. Ничего. Потому что ты была не ты.
– Ольга Селина, – сказала я.
– Ольга Селина, – повторила она. Без горечи, без упрёка. Просто констатируя факт. – Другой человек.
– Я не выбирала это имя. Мне его дали.
– Знаю. – Она положила ключ на стол. – Папа объяснил. Амнезия, новые документы, всё понятно. Просто... странно. Столько лет думать, что мама мертва. А она – живая. В Москве. Работает бухгалтером.
Живая. В Москве. Работает бухгалтером. Когда она говорила это – звучало абсурдно. Как плохой сюжет из сериала.
– Я не думала, что ты мертва, – сказал Денис. – Никогда не думал.
Аня посмотрела на него. Долго, серьёзно.
– Я знаю, пап. Ты говорил. Много раз.
***
К вечеру я устала. Физически, эмоционально – как будто прожила за день целую жизнь. Или несколько жизней.
Денис предложил остаться на ночь.
– Твоя комната, – сказал. – То есть... наша. Бывшая наша. Я там не сплю. С тех пор не сплю. Переехал в маленькую, к окну во двор.
Он показал дверь. Я открыла.
Комната была как капсула времени. Кровать, застеленная покрывалом в цветочек – выцветшем, но чистом. Шкаф с зеркалом, в котором отражалась незнакомая женщина. На тумбочке – книга с закладкой. Я прочитала название: «Мастер и Маргарита». Закладка на середине.
– Ты её читала, – сказал Денис за спиной. – Перед той поездкой. Не дочитала. Я оставил как было.
Пыль лежала тонким слоем на полках, но видно: здесь убирались. Регулярно, аккуратно. Берегли.
На стене – фотографии. Мы с Денисом – молодые, загорелые, на фоне моря. Свадебные – я в белом платье, он в костюме, оба смеёмся. Аня младенцем на руках – крошечная, красное личико, глаза закрыты. Аня в первом классе – синяя форма, белые банты, букет астр.
Я на всех – молодая, другая. Знакомая и чужая одновременно.
– Пятнадцать лет, – сказала я вслух.
– Пятнадцать лет, – повторил он.
Мы стояли рядом, смотрели на фотографии. Он не пытался прикоснуться, обнять, сказать что-то значимое. Просто стоял.
– Я ждал, – сказал наконец. – Каждый день. Даже когда все говорили: хватит, отпусти. Мать твоя, царствие небесное, говорила: Денис, женись заново, хватит себя хоронить. Я не мог. Ты сказала: вернусь до ужина. Я помню. Каждое слово.
Я обернулась. Посмотрела ему в глаза. Серые, усталые, с красными прожилками на белках. Глаза человека, который годами жил ожиданием.
– Я вернулась, – сказала. – Опоздала на пятнадцать лет. Но вернулась.
Он не ответил. Просто кивнул. И вышел, тихо прикрыв дверь.
***
Ночью я не спала. Лежала, смотрела в потолок. Трещина в углу – изогнутая, похожая на реку на карте. Или на молнию. Может, я видела эту трещину раньше. Может, засыпала, глядя на неё, считала овец, думала о завтрашнем дне. Не помню.
За стеной было тихо. Денис, наверное, тоже не спал. Или спал – привык за годы к тишине и пустоте рядом.
Память – странная штука. Все эти годы я была Ольгой. Жила в съёмной квартире на окраине Москвы – комната была чужая, временная, как вся её жизнь. Работала с цифрами, потому что цифры не требовали прошлого. Ходила в магазин за продуктами – одни и те же: хлеб, молоко, макароны. Одинокая, спокойная, пустая жизнь. Никаких потрясений. Никаких откровений. И вдруг – ключ в кармане. Адрес во сне. Город, в котором меня ждали.
Под утро я услышала шаги в коридоре. Тихие, осторожные. Кто-то остановился у двери. Постоял. Ушёл.
Аня или Денис – не знаю. Но кто-то проверял. Убеждался, что я не исчезла снова.
***
Утро было серым. Дождь за окном – мелкий, колючий, настойчивый. Я вышла на кухню босиком – пол холодный, старый линолеум.
Аня уже там. Чайник закипал, хлеб на столе, масло в маслёнке. Она стояла у плиты, спиной ко мне. Волосы собраны в хвост, лопатки острые под тонким свитером.
– Кофе? – спросила, не оборачиваясь. – Папа сказал, ты любишь с корицей.
Кофе с корицей. Я не пила его много лет. Не помнила, что люблю. В Москве пила растворимый, без ничего – быстро, на бегу, чтобы проснуться.
– Да, – сказала. – Пожалуйста.
Она обернулась. Лицо спокойное, внимательное. Взрослое лицо – не девочкино.
– Присядь.
Я села на тот же стул, что вчера. Стул со спинкой, удобный.
Аня достала банку из шкафа. Старую, жестяную, с потёртой этикеткой. Открыла – запах кофе, тёмный и густой. Насыпала в турку, добавила щепотку корицы из маленькой баночки. Поставила на огонь.
Запах поднялся – тёплый, пряный, невозможно знакомый. Я закрыла глаза. И тут –
Вспомнила.
Не всё. Не сразу. Но кусок – яркий, острый, как осколок стекла, застрявший под кожей.
Эта кухня. Это окно. Этот запах. Солнечное утро, свет полосами на полу. Маленькая девочка в пижаме с зайцами, белыми на голубом фоне. Тянется к чашке: «Мама, дай попробовать!» Я смеюсь, отодвигаю чашку: «Корица горькая, солнышко. Вот вырастешь – тогда».
– Ты... – голос сорвался. Я открыла глаза, посмотрела на Аню. – Ты хотела попробовать. Кофе с корицей. Тебе было... три? Четыре?
Аня замерла с туркой в руке.
– Три, – сказала тихо. – Мне было три. Я помню. Пижама с зайцами. Голубая. Мне её бабушка подарила.
Мы смотрели друг на друга. Две незнакомки с общим прошлым. Два осколка одной разбитой картинки.
– Ты вспомнила, – сказала Аня.
– Одно. Только это.
– Этого достаточно.
Она поставила турку на стол. Подошла. Протянула руку. Взяла мою – ту самую, с полоской незагорелой кожи на запястье. Сжала.
Ладонь тёплая, сухая. Пальцы длинные, как у меня.
– С возвращением, мама.
***
Я не знаю, что будет дальше. Память может вернуться – вся или кусками. Врачи говорят: амнезия непредсказуема. Иногда всплывает всё разом – как плотина прорвалась. Иногда – ничего, до конца жизни. Иногда – фрагменты, вспышки, обрывки. Как сейчас. Кофе с корицей и пижама с зайцами.
Денис предложил съездить к врачам. К специалистам по памяти, по травмам, по всему, что может помочь. Я согласилась. Не потому что верю в чудо – просто надо попробовать.
Аня предложила остаться на неделю. Потом – на месяц. Посмотреть. Привыкнуть.
– Ты не обязана ничего решать сейчас, – сказала она. – У тебя есть время. Столько ждали – ещё подождём.
Ждали. Оба. Все эти годы.
***
Вечером мы сидели втроём в гостиной. Телевизор работал без звука – какое-то кино с незнакомыми актёрами. Денис смотрел на экран, но не видел – взгляд пустой, рассеянный. Аня читала книгу, ту самую – «Мастер и Маргарита». Мою книгу с моей закладкой.
Я смотрела на них. На мужа, которого не помнила. На дочь, которую не узнавала. На комнату, которая была моей – и не была.
Ключ лежал на тумбочке у двери. Обычный, латунный, с картонной биркой. Адрес почти стёрся – синяя ручка выцвела за годы. Но он привёл меня домой.
Домой.
Странное слово. Что такое дом – стены? Люди? Воспоминания? У меня не было ничего из этого. Стены чужие. Люди незнакомые. Воспоминания – одно, короткое, про кофе и зайцев.
Но я сидела здесь. Среди людей, которые меня ждали. В комнате, которая пахла деревом и надеждой.
– Я хочу вспомнить, – сказала вслух.
Денис и Аня повернулись ко мне.
– Вспомнишь, – сказал Денис. – Или нет. Неважно.
– Как – неважно?
Он встал, подошёл. Присел на корточки рядом с моим креслом.
– Потому что ты здесь. Живая. Настоящая. Это важно. Всё остальное – починим. Как-нибудь.
Аня отложила книгу. Подошла, села на подлокотник. Положила руку мне на плечо.
Мы молчали втроём. Смотрели на беззвучный телевизор. На дождь за окном. На ключ, который всё ещё лежал на тумбочке.
Я опоздала на пятнадцать лет.
Но я вернулась.