Самолёт шёл на снижение, когда динамик хрипло ожил.
– Уважаемые пассажиры, – голос командира был низкий, с лёгкой хрипотцой на первых словах. – Через минуту посмотрите в правый иллюминатор.
Лёша Дубровин оторвался от телефона. Ему было тридцать два, он работал айтишником и летал этим рейсом раз пять за последний год – к тётке в посёлок под Новосибирском. И каждый раз слышал эту странную фразу. Но никогда не смотрел. Думал – реклама какая-нибудь. Или шутка экипажа. Или командир просто хочет, чтобы пассажиры отвлеклись от турбулентности.
А сегодня посмотрел.
Внизу проплывала тайга, серо-зелёная в феврале. Деревья стояли плотно, как солдаты на параде, – ели, сосны, редкие берёзы с голыми ветками. Потом тайга расступилась, и Лёша увидел овраг – широкий, глубокий, как шрам на теле земли. Снег на его склонах был испещрён следами – то ли лисьими, то ли заячьими.
И на холме за оврагом стоял дом.
Один-единственный. С синей крышей.
Лёша прижался лбом к холодному стеклу иллюминатора. Сердце ёкнуло.
Он знал этот дом.
***
Тётка Зоя жила в посёлке Берёзовый, в сорока минутах от аэропорта Толмачёво. Лёша приезжал к ней с детства – сначала с родителями, потом один. Мать говорила: навещай её, она одна совсем. И Лёша навещал. Не из обязанности – ему нравилось у тётки. Тишина, чистый воздух, настоящая еда из печки. И разговоры. Зоя умела слушать так, как никто другой.
Зоя Михайловна Прянишникова была странной женщиной. Художница. Писала пейзажи на заказ, продавала через интернет. В её мастерской на чердаке пахло скипидаром и льняным маслом, а на стенах висели холсты – холмы, реки, небо в облаках. Она носила только синее и белое – других цветов в её гардеробе не существовало. Когда Лёша спросил почему, она пожала плечами: привыкла. Спину держала так прямо, будто в детстве занималась балетом. И никогда не была замужем.
– Почему тётя Зоя одна? – спросил Лёша у матери лет в пятнадцать.
Они тогда возвращались из Берёзового, ехали в поезде, и за окном мелькали те же ели и сосны.
– Ждёт кого-то, – ответила мать и поджала губы так, будто случайно сказала лишнее.
Лёша понял: больше спрашивать не стоит.
Он и не спрашивал. Три десятилетия любить одного человека – это звучало как сюжет для сериала, а не для реальной жизни. Люди так не делают. Люди живут, влюбляются снова, женятся, разводятся, заводят детей и внуков. А тётка Зоя просто жила одна. Рисовала свои пейзажи, ходила в магазин за хлебом, топила печку зимой и собирала смородину летом.
Но сейчас, глядя на синюю крышу из иллюминатора, Лёша вдруг подумал: а что, если пилот говорил именно про этот дом?
Что, если объявление – для тётки?
Мысль была безумной. Но она засела в голове, как заноза.
***
После посадки Лёша не поехал сразу в Берёзовый. Обычно он брал такси прямо у выхода из терминала и через час уже пил чай на тёткиной кухне. Но сегодня ноги сами понесли его в аэропортовское кафе.
Он сел за столик у окна, заказал кофе и достал телефон. За стеклом по полосе рулил тот самый самолёт – Airbus A320 с логотипом авиакомпании на борту. Лёша смотрел на него и думал: пилот летает по этому маршруту три десятка лет. И каждый раз говорит пассажирам смотреть в правый иллюминатор. Это же ненормально. Это же невозможно. Или возможно?
Он набрал номер горячей линии авиакомпании.
– Здравствуйте. Я хотел бы поблагодарить командира нашего рейса. Рейс SU-1420. Очень мягкая посадка, приятное объявление перед снижением. Можете передать благодарность?
Девушка на другом конце провода помолчала.
– Вы можете оставить отзыв на нашем сайте. Там есть специальная форма для обратной связи.
– А как зовут командира? Чтобы указать в отзыве.
– Секунду, я посмотрю. – Пауза, щёлканье клавиш. – Рейс SU-1420, да? Командир – Капустин Вадим Романович.
Лёша записал имя на салфетке. Буквы расплылись на мягкой бумаге.
Капустин. Вадим.
Он открыл браузер и вбил в поиск: «Капустин Вадим пилот Москва Новосибирск».
Первая ссылка – статья из отраслевого журнала трёхлетней давности. Заголовок бросился в глаза: «Ветеран маршрута: пилот, который летает по одному направлению 30 лет».
Лёша присвистнул и начал читать.
***
Статья была короткой, на полторы страницы с фотографией. На фото – мужчина за пятьдесят в форме пилота. Лицо обычное, ничем не примечательное. Короткая стрижка, ни усов, ни бороды. Глаза прищурены – то ли от солнца, то ли от привычки всматриваться вдаль.
«Вадим Романович Капустин, 56 лет, командир воздушного судна. Начал летать по маршруту Москва–Новосибирск в 1996 году. За три десятилетия совершил более шести тысяч рейсов по этому направлению. Отказался от нескольких предложений перевода на международные линии, хотя это означало бы значительную прибавку к зарплате и карьерный рост.
На вопрос, почему он так привязан к этому маршруту, Капустин ответил уклончиво: "У каждого человека есть свои причины. Мои – личные".»
Ровно столько тётка жила в посёлке Берёзовый.
Совпадение? Лёша не верил в совпадения. Особенно такие.
Он допил кофе, оставил чаевые и вызвал такси. Пора было поговорить с тёткой.
***
Дорога от аэропорта до Берёзового заняла сорок минут. Такси ехало по трассе, потом свернуло на просёлочную дорогу, потом – на грунтовку. Снег по обочинам лежал грязный, подтаявший – февраль выдался тёплым.
Тёткин дом стоял на окраине посёлка, у самого леса. Деревянный, крепкий, с крышей цвета неба в ясный день. Зоя сама красила её каждые три года – забиралась на лестницу и водила валиком. Лёша как-то предложил нанять рабочих, но тётка только рукой махнула: сама справлюсь.
Калитка скрипнула. Лёша прошёл по расчищенной тропинке к крыльцу.
Дверь открылась раньше, чем он постучал. Тётка стояла на пороге – в синем свитере, с прямой спиной, с карими глазами, которые ничуть не потускнели за эти годы.
– Лёшка. – Она обняла его крепко, по-настоящему. – Давно не был.
– Полгода всего.
– Полгода – это много, когда тебе за пятьдесят. – Она отстранилась, посмотрела на него внимательно. – Проходи. Чай стоит.
Лёша разулся в прихожей, повесил куртку на крючок. В доме пахло деревом и масляными красками – запах детства, запах каникул. На стенах висели те же фотографии, что и двадцать лет назад: дед с бабкой, мать в молодости, сам Лёша – пятилетний, с выбитым передним зубом.
Кухня была тёплой от печки. Тётка поставила чайник на плиту, достала чашки.
– Тёть Зой, – Лёша сел за стол. – Ты знаешь пилота по фамилии Капустин?
Она замерла с чайником в руке. Рука не дрогнула, но что-то изменилось в лице – как будто маска упала на секунду.
– Откуда ты знаешь это имя?
– Он летает рейсом Москва–Новосибирск. Тридцать лет. И каждый раз делает объявление: «Посмотрите в правый иллюминатор». Я посмотрел сегодня. Увидел твой дом.
Зоя медленно поставила чайник на стол. Вода в нём ещё не закипела, но она словно забыла об этом. Села напротив Лёши. Руки положила на колени – пальцы чуть дрожали, и он это заметил.
– Вадим, – сказала она тихо. – Это Вадим.
И замолчала.
***
История была простой. И сложной одновременно.
Зоя рассказывала её медленно, с паузами, глядя в окно. За стеклом темнело – февральский вечер наступал рано. Ветер раскачивал голые ветки берёзы во дворе.
Они познакомились в 1994 году. Зоя тогда жила в Москве, училась в Суриковском институте на живописца. Вадим только начинал летать – вторым пилотом на внутренних рейсах. Его сосед по комнате в общежитии был Зоиным однокурсником.
– Нас познакомили на дне рождения, – сказала Зоя. – В коммуналке на Таганке. Тесная кухня, десять человек, гитара. Он играл «Машину времени». Пел ужасно, но так искренне, что никто не смеялся.
Им было двадцать четыре и двадцать шесть. Они встречались два года. Он приходил к ней в мастерскую, она ждала его из рейсов. Он дарил ей магниты из городов, которые видел с высоты. Она рисовала его портреты – ни один не получался, но он хранил их все.
– Мы собирались пожениться, – сказала Зоя. – Летом 1996-го. Заявление уже подали.
А потом Вадиму предложили перевод на международные линии. Европа, Азия, Америка. Престижно. Хорошие деньги. Карьерный рост. Всё, о чём мечтал молодой пилот.
– И он выбрал карьеру? – спросил Лёша.
– Нет. – Зоя покачала головой. – Это я так подумала. Я подумала, что он выберет карьеру. Что ему важнее летать по миру, чем быть со мной. Что я для него – просто девчонка из общежития, а небо – это небо.
– И ты ушла?
– Ушла. Первой. Не стала ждать, пока он уйдёт сам. Собрала вещи и уехала сюда, в Берёзовый. У бабки дом пустовал после её смерти. Я решила: буду жить здесь, писать картины, забуду его за год.
Лёша молчал. Чайник на плите начал шуметь.
– Ты ему сказала?
– Написала письмо. Одно. С адресом дома. И с одной строчкой: «Не ищи меня».
– А он?
Зоя усмехнулась, но глаза блестели.
– А он, видимо, отказался от перевода. Тридцать лет летает мимо моего дома и говорит пассажирам смотреть в иллюминатор. Надеется, что однажды я полечу этим рейсом. И посмотрю. И пойму, что он всё ещё помнит.
– И ты ни разу не летела?
– Летела. Много раз. В Москву к родственникам, на выставки, в больницу когда мать лежала.
– И не слышала объявление?
Зоя посмотрела на него так, будто он спросил что-то очевидное.
– Слышала. Каждый раз.
– И не посмотрела?
– Лёша. – Она встала, подошла к окну. – Я знаю, как выглядит мой дом сверху. Я его рисовала.
Она повернулась и кивнула на стену за его спиной.
Лёша обернулся.
На стене висела картина в простой деревянной раме. Холм, покрытый зелёной травой. Овраг, глубокий и тёмный. Дом с синей крышей – тот самый, в котором они сейчас сидели. И над ним, в светлом небе – самолёт. Маленький, как птица. Но узнаваемый.
– Сколько ты их нарисовала?
– Одну в год. Тридцать штук. Остальные на чердаке, в мастерской.
Лёша медленно встал.
– Тогда почему вы не вместе? Тридцать лет – это же целая жизнь. Ты знала, что он летает. Он знал, что ты здесь. Почему никто не сделал шаг?
Зоя долго молчала. Чайник закипел, и она машинально сняла его с плиты. Налила воду в заварник. Руки не дрожали больше – привычные движения успокоили.
– Я ушла первой, – сказала она наконец. – Значит, мне и возвращаться. А я не могла. Гордость.
– А он?
– А он ждал, что я полечу. И посмотрю в окно. И позвоню. И скажу: приезжай.
– Но ты же летала. Ты же смотрела.
– Но не позвонила. – Она отвернулась к окну, к темноте за стеклом. – Он бы решил, что я прощаю из жалости. Или что мне просто некуда деваться на старости лет. Одинокая художница из глуши – кому я нужна? А я хотела, чтобы он приехал сам. Понимаешь? Чтобы он сделал выбор. Чтобы он показал, что я важнее всего – важнее гордости, важнее обиды, важнее тридцати лет молчания.
Лёша понимал. И не понимал одновременно. Столько лет гордости – это слишком много. Целая жизнь, которую они могли прожить вместе, но не прожили.
– Тёть Зой. Я дам ему твой адрес.
– У него есть мой адрес. Я написала его в письме.
– Тогда я скажу ему, что ты здесь. Что ты одна. Что ты ждёшь.
Она обернулась. Глаза были сухие, но в них что-то блеснуло.
– Скажи.
***
Найти Вадима оказалось несложно. Лёша оставил отзыв на сайте авиакомпании – восторженный, с благодарностью командиру за профессионализм и внимательность. И приписал внизу: «Прошу связаться со мной по личному вопросу». Оставил номер телефона.
Через три дня, когда он уже вернулся в Новосибирск и сидел в своей съёмной студии у метро, телефон зазвонил с московского номера.
– Это Капустин, – голос был тот же, что из динамика самолёта. Низкий, с хрипотцой на первых словах, будто горло с утра не размялось. – Вы оставили сообщение на сайте.
– Да. Меня зовут Алексей Дубровин. Я племянник Зои Прянишниковой.
Молчание. Долгое, тяжёлое. Лёша слышал, как Вадим дышит – медленно, глубоко, словно пытается справиться с чем-то.
– Зоя, – наконец сказал Вадим. – Она жива?
– Жива. Живёт в том же доме. На холме за оврагом. Под синей крышей.
– Я знаю, где она живёт. Я вижу этот дом два раза в неделю. Уже тридцать лет.
– Тогда почему вы не приехали? За тридцать лет – ни разу?
Вадим помолчал. Лёша представил его – в квартире где-нибудь в Москве, усталого после рейса, с телефоном у уха.
– Она ушла сама. Написала «не ищи меня». Я думал – значит, не хочет меня видеть. Я делал объявление, чтобы она поняла: я помню. Я здесь. Я не забыл. Но ехать без приглашения – это как врываться в чужую жизнь.
– А если я вас приглашаю?
– Вы – не она.
Лёша вздохнул.
– Она сказала: скажи ему, что я жду.
Тишина в трубке. Лёша слышал, как Вадим дышит – ритм изменился, стал быстрее.
– Она так сказала?
– Дословно.
– Когда?
– Четыре дня назад. Когда я рассказал ей про объявление.
Ещё одна пауза. А потом голос стал другим – моложе, что ли. Живее.
– У меня рейс через два дня. Прилечу в Новосибирск вечером, в семь пятнадцать. Дайте адрес. Точный.
– У вас же есть адрес. Она писала в письме.
– Дайте ещё раз. Я хочу быть уверен.
Лёша продиктовал: посёлок Берёзовый, улица Лесная, дом 7. Добавил:
– Калитка синяя, в цвет крыши. Не перепутаете.
– Не перепутаю, – сказал Вадим. – Я этот дом узнаю из любой точки.
***
Вадим стоял у калитки, и руки у него были ледяные.
Не от февральского ветра – от волнения.
Он прилетел два часа назад. Взял такси у аэропорта, назвал адрес. Таксист спросил: «Родственники?» Вадим ответил: «Да». Не объяснять же чужому человеку.
Теперь он стоял у синей калитки и смотрел на дом.
Он знал его наизусть. Сверху дом казался маленьким, как спичечный коробок, с крышей цвета летнего неба. Но никогда Вадим не стоял вот так, с земли. Вблизи. С крыльца, на котором горела лампочка. С окнами, в которых светился тёплый жёлтый свет.
Три десятилетия он летал мимо. Каждый рейс говорил пассажирам: посмотрите в правый иллюминатор. Всё это время надеялся, что однажды среди них будет она. Что она посмотрит. Что увидит свой дом. Что поймёт: он не забыл. Что он выбрал её – тогда, в 1996-м, когда отказался от международных рейсов. Что он остался на этом маршруте, потому что это единственный маршрут, который проходил над её домом.
Он не знал, что она летала этим рейсом. Не знал, что она слышала объявление. Не знал про картины.
Теперь знал.
Вадим толкнул калитку. Она скрипнула – петли давно не смазывали. Тропинка к дому была расчищена от снега, посыпана песком.
Дверь открылась раньше, чем он дошёл до крыльца.
Зоя стояла на пороге.
Синий свитер, прямая спина, карие глаза. Морщины у глаз, которых раньше не было. Волосы подколоты заколкой, несколько прядей выбились – ветер шевелил их.
За пятьдесят. Ближе к шестидесяти. Но глаза те же. Внимательные. Живые.
– Вадим, – сказала она.
– Зоя.
Они смотрели друг на друга. Тридцать лет молчания, писем, картин и объявлений – всё это висело между ними, как туман над оврагом в осеннее утро.
– Я видела твой самолёт, – сказала Зоя. – Каждый раз. Выходила во двор и смотрела. По расписанию выучила.
– Я не знал.
– Теперь знаешь.
Он кивнул. Хотел что-то сказать – и не смог. Слова застряли где-то в горле, как кость.
А Зоя вдруг улыбнулась. Чуть-чуть, одними уголками губ – так же, как в молодости, когда он неудачно шутил, а она делала вид, что не смеётся.
– Проходи, – сказала она. – Чай на плите. Уже тридцать лет стоит.
Она протянула руку. Пальцы у неё были в краске – синей и белой. Рабочие руки художника.
Вадим взял её руку. Она была тёплой.
И вошёл в дом.
***
В прихожей пахло деревом и старой мебелью. На вешалке висело пальто – синее, в цвет крыши. На полочке стояли валенки – белые, с вышивкой.
– Ничего не изменилось, – сказал Вадим.
– Ты откуда знаешь? Ты здесь не был.
– Я представлял. Каждый раз, когда летел мимо – представлял, как тут внутри.
Зоя повела его на кухню. Плита, стол, стулья, окно с занавеской в цветочек. Чайник на огне. Две чашки на столе – она ждала.
– Садись.
Он сел. Стул скрипнул под ним.
Зоя налила чай. Поставила перед ним тарелку с печеньем – домашним, с корицей. Запах ударил в нос, и Вадим вдруг понял, что голоден. Он не ел с самолёта.
– Ты похудел, – сказала Зоя, садясь напротив.
– Ты не изменилась.
– Вру.
– Нет.
Они замолчали. Пили чай. За окном темнело окончательно – февральская ночь наступала.
– Почему ты не приехал раньше? – спросила Зоя.
– Ты написала «не ищи меня».
– Ты и не искал. Ты просто летал мимо.
– Это было всё, что я мог. Ты ушла сама. Я думал – значит, не хочешь меня видеть. Приеду – сделаю хуже.
Зоя отставила чашку.
– А я ждала, что ты приедешь. Каждый день. Первый год – каждый час. Потом – каждую неделю. Потом – раз в месяц выходила к калитке и смотрела на дорогу.
– Я не знал.
– Откуда тебе было знать? Я же написала «не ищи».
Вадим провёл рукой по лицу. Пальцы были широкие, ногти срезаны под ноль, кожа на костяшках сухая от кабинного воздуха.
– Мы идиоты, – сказал он.
– Оба, – согласилась Зоя.
И снова тишина. Но другая – не тяжёлая, не давящая. Просто тишина двух людей, которым не нужны слова, чтобы понимать друг друга.
***
На чердак они поднялись после ужина. Узкая лестница скрипела под ногами. Вадим шёл за Зоей, держась за перила.
Мастерская занимала всё пространство под крышей. Потолок скошенный, балки почерневшие от времени. Мольберт у окна, баночки с кистями, тюбики с краской. Запах скипидара и льняного масла.
И картины.
Тридцать картин.
Они стояли вдоль стен – большие, в простых рамах. На каждой – один и тот же вид. Холм, овраг, дом с синей крышей. Небо разное: весеннее – с белыми облаками, летнее – ярко-синее, осеннее – серое, с низкими тучами, зимнее – белое, слепящее.
И самолёт. Каждый раз в другой точке неба, но всегда узнаваемый. Маленький, далёкий, летящий своим курсом.
Вадим остановился у первой картины. Дата в углу: 1997.
– Ты рисовала его каждый год.
– Каждый февраль. В годовщину твоего первого рейса.
– Откуда ты знала дату?
– Ты написал мне письмо. Одно. С датой первого рейса. И с расписанием.
Вадим закрыл глаза. Он помнил это письмо. Помнил, как писал его дрожащей рукой, через неделю после её ухода. Как сидел в общежитии, один в комнате, и подбирал слова. Как хотел написать: вернись. Как написал вместо этого: я буду летать по этому маршруту. Каждый вторник и пятницу, рейс в 14:20 из Шереметьева. Если хочешь – посмотри в небо. Я буду там.
Он надеялся, что она ответит. Ждал ответа год. Два. Пять. А потом перестал ждать и просто продолжал летать. Каждый вторник и пятницу. Потом расписание менялось, но маршрут оставался тем же. Москва–Новосибирск, Новосибирск–Москва.
– Почему ты не ответила?
Зоя подошла к окну. За ним была темнота – такой же февральский вечер, как в году её отъезда. Тот же ветер, те же берёзы.
– Я сама ушла. Сама решила, что ты выберешь карьеру. Сама уехала. И когда получила твоё письмо – поняла, что ошиблась. Поняла, что ты остался. Что ты выбрал меня. Но вернуться было стыдно. Признать ошибку – невыносимо стыдно. Я думала: пусть он приедет первый. Он – мужчина. Он должен сделать шаг.
– А я думал: она ушла сама. Написала «не ищи». Значит, не хочет меня видеть. Приеду – сделаю только хуже. Она уже, наверное, замужем. Дети. Внуки. Зачем ей старик-пилот из прошлой жизни?
Зоя обернулась.
– Я не была замужем. Ни разу. Ни с кем.
– Я знаю. Теперь знаю.
– А я не знала, что ты тоже один. Думала – женился давно. Семья, дом, нормальная жизнь.
– Я жил в квартире, где из мебели – кровать, стол и шкаф. Приходил с рейса, спал, улетал снова. Вся жизнь – в воздухе.
Они стояли рядом, почти касаясь плечами. За окном светились редкие огни посёлка. Где-то далеко, за горизонтом, гудел самолёт – другой рейс, чужой маршрут.
– Что теперь? – спросил Вадим.
Зоя повернулась к нему.
– Теперь ты пьёшь ещё чаю. И остаёшься на ночь. В гостевой комнате, – добавила она быстро. – А завтра мы решим.
– Что решим?
– Всё. – Она взяла его за руку и повела к лестнице. – Тридцать лет – это много. Но у нас ещё есть время.
Вадим шёл за ней – по узкой лестнице, через тёмный коридор, мимо фотографий на стенах. Дом скрипел под ногами – живой, тёплый, настоящий.
Он столько раз видел его сверху – маленький, как точка на карте. А теперь стоял внутри.
– Зоя, – сказал он.
Она обернулась.
– Я больше не буду делать то объявление.
Она улыбнулась – по-настоящему, открыто, как в их молодости.
– Не надо. Я уже посмотрела.
***
Утро было морозным и ясным. Солнце било в окна, снег искрился во дворе.
Вадим проснулся в гостевой комнате, на узкой кровати с железной спинкой. Потолок низкий, стены в обоях с цветочками. Пахло чистым бельём и деревом.
Он встал, оделся, вышел на кухню.
Зоя стояла у плиты, жарила оладьи. На столе – варенье, сметана, чашки с чаем.
– Доброе утро, – сказала она, не оборачиваясь.
– Доброе.
Он сел за стол. Смотрел, как она двигается – привычно, спокойно, будто он жил здесь всегда.
– Мне сегодня лететь обратно, – сказал он. – Рейс в шесть вечера.
Зоя положила оладьи на тарелку. Поставила перед ним.
– Знаю. Расписание помню.
– Я вернусь через два дня. Если ты не против.
– Не против.
– А потом – ещё через два. И ещё. Пока не надоем.
Она села напротив. Посмотрела на него – тем же внимательным взглядом, что и в юности.
– Ты не надоешь.
Вадим взял её руку. Пальцы в краске. Тёплые.
– Мне пятьдесят шесть. Через четыре года – пенсия. Я уеду из Москвы. Квартира там съёмная, держать незачем.
– И куда поедешь?
– Не знаю. Думал – куда-нибудь в тишину. Где лес и небо.
Зоя улыбнулась.
– Здесь есть лес. И небо. И дом с синей крышей.
– Это приглашение?
– Это факт. А приглашение – позже. Когда познакомимся заново.
Вадим кивнул. Это было правильно. Тридцать лет – большой срок. Они изменились. Оба. Нужно время, чтобы узнать друг друга снова.
Но времени у них было достаточно.
***
Через час Вадим стоял у калитки, готовый уходить. Такси ждало на дороге – тот же водитель, что привёз его вчера.
Зоя вышла на крыльцо.
– Вадим.
Он обернулся.
Она стояла в проёме двери – в синем свитере, с прямой спиной, с карими глазами. За ней – тёплый свет кухни, запах оладий и чая.
– Когда будешь пролетать, – сказала она, – посмотри вниз. Я выйду во двор.
Вадим улыбнулся.
– Договорились.
Он пошёл к такси. Открыл дверцу, сел. Машина тронулась.
Вадим смотрел в окно. Дом уменьшался – сначала медленно, потом быстрее. Синяя крыша. Белый двор. Фигурка в дверях.
Через несколько часов он увидит этот дом снова – сверху, из кабины самолёта. Маленький, как точка на карте. Но теперь – не чужой.
Теперь – его.
***
В следующий вторник, когда рейс SU-1420 шёл на снижение к Новосибирску, командир корабля взял микрофон.
– Уважаемые пассажиры, – голос был низкий, с лёгкой хрипотцой. – Через минуту посмотрите в правый иллюминатор.
Пассажиры повернули головы. Внизу проплывала тайга, овраг, холм.
И дом с синей крышей.
А во дворе дома стояла женщина в синем свитере и махала рукой.
Вадим улыбнулся.
И повёл самолёт на посадку.