Вечер в Москве пах мокрым асфальтом и дорогим парфюмом, который Марина привыкла ощущать на своей коже как клеймо. В её квартире на восемнадцатом этаже всегда было слишком чисто. Минимум вещей, максимум света и панорамные окна, в которых отражалось её собственное одиночество.
Вадим ушел десять минут назад. Ушел так, как делал это последние три года: поцеловал в висок, пообещал позвонить «как только освободится» и оставил после себя едва уловимый запах табака и шлейф невыполненных обещаний.
Марина смотрела на бокал вина, стоящий на мраморной столешнице. Вино было красным, густым, похожим на кровь из старой раны. Она вдруг поняла, что больше не может вдыхать этот воздух. Воздух «второй роли».
— Мы скоро будем вместе, Мариш. Нужно просто дождаться удобного момента, — его голос всегда звучал так убедительно. — У Кати сейчас проблемы со здоровьем, я не могу ударить её в спину. Ты же понимаешь?
Она понимала. Год понимала. Два. На третий понимание превратилось в ядовитую горечь. Марина знала о Кате всё. Знала, что та любит лилии, которые Вадим дарит ей по пятницам (те же самые, что он привозил Марине по вторникам). Знала, что Катя ведет кулинарный блог и верит в их «идеальный брак». Вадим создал два параллельных мира и виртуозно балансировал между ними, как акробат над пропастью. Но пропастью в этой схеме была Марина.
Она подошла к окну. Внизу расстилался город, равнодушный и холодный. Марина знала, что сейчас Вадим заезжает на заправку, покупает пачку жвачки, чтобы скрыть запах её духов, и репетирует лицо «уставшего на работе мужа».
«Он никогда этого не сделает», — прошептала она стеклу. Стеклу, которое отделяло её от реальной жизни. — «Он трус. Он боится потерять комфорт, боится дележа имущества, боится косых взглядов тещи. Он любит меня, но свою стабильность он любит больше».
Марина взяла в руки телефон. Тонкий кусок пластика и металла, который хранил в себе сотни их общих фотографий, тысячи сообщений, полных страсти и боли. И один номер, который она узнала полгода назад, просто из любопытства, а потом сохранила как детонатор.
Екатерина.
Пальцы дрожали. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. В голове всплывали кадры их последнего отпуска в Дубае, куда он вырвался «в командировку» на три дня. Как он клялся, что Марина — единственная, кто его понимает.
— Ты не тень, — шептал он тогда, перебирая её волосы. — Ты моё солнце.
— Тогда почему я свечу только ночью? — спросила она, но он перевел всё в шутку.
Хватит шуток. Хватит быть удобной. Хватит ждать «подходящего момента», который никогда не наступит в календаре труса. Марина знала: если она разрушит этот мост, ему придется либо прыгать в воду, либо идти к ней. Третьего пути — того самого уютного коридора между двумя женщинами — больше не будет.
Она нажала на кнопку вызова.
Гудки казались бесконечными. Каждый из них отзывался ударом молота в висках. Марина закрыла глаза. Она представила себе ту, другую квартиру. Теплый свет лампы, уютный диван, Катя, возможно, читает книгу или ждет поворота ключа в замке.
— Алло? — голос в трубке был мягким, немного усталым. Спокойным.
Марина сжала край столешницы так, что побелели костяшки пальцев.
— Екатерина? — её собственный голос показался ей чужим, стальным.
— Да, я вас слушаю. Кто это?
Марина сделала вдох. В этот момент она почувствовала странное облегчение. Как будто она уже сделала шаг с крыши и теперь просто наслаждается свободным падением.
— Меня зовут Марина. И вам нужно знать правду о вашем муже. Вадим сейчас едет к вам, но последние три часа он провел в моей постели. И последние три года тоже.
На том конце провода воцарилась тишина. Такая глубокая и вакуумная, что Марине показалось, будто связь оборвалась. Но она слышала чье-то прерывистое дыхание.
— Что вы сказали? — голос Кати стал тихим, почти шепотом.
— Он не решался вам сказать, — продолжала Марина, чувствуя, как внутри закипает странное торжество, смешанное с жалостью. — Он слишком благороден, чтобы причинить вам боль, но слишком слаб, чтобы выбрать. Поэтому я решила за него. Мы любим друг друга. И теперь вы об этом знаете. Не ищите виноватых, Екатерина. Просто примите это как факт. У него больше нет тайн.
Марина нажала отбой раньше, чем услышала ответ.
Она швырнула телефон на диван и подошла к зеркалу. Глаза блестели. Лицо горело. Она сделала это. Она вытолкнула их всех из зоны комфорта. Теперь Вадим приедет домой, и вместо привычного ужина его встретит пепелище. Ему некуда будет возвращаться, кроме как сюда. К ней. Навсегда.
Она налила себе еще вина и села в кресло, глядя на дверь. Она ждала. Она была уверена, что через час, максимум через два, он ворвется в эту комнату. Может быть, злой. Может быть, в ярости. Но он будет её. Весь, до последней капли.
Но тишина в квартире становилась всё тяжелее. Прошел час. За ним второй. Телефон молчал. Город за окном начал гасить огни.
Марина еще не знала, что правда — это не всегда освобождение. Иногда это просто другой вид тюрьмы, где стены начинают сжиматься еще быстрее.
Тишина, наступившая после звонка, была не просто отсутствием звука. Она была физически ощутимой, тяжелой, как ватное одеяло, которое душило Марину в её безупречно чистой гостиной. Она ожидала взрыва. Ожидала, что телефон раскалится от звонков Вадима, что он прилетит к ней, меча гром и молнии, или, наоборот, рухнет на колени, признавая её силу.
Но телефон молчал.
Прошло три часа. Марина мерила шагами комнату, и её каблуки выстукивали по паркету рваный ритм её тревоги. Она представляла сцену в «том» доме. Катя встречает его у порога. Она не плачет — нет, Марина почему-то была уверена, что такие женщины, как Катя, не устраивают истерик сразу. Она просто смотрит на него. Долго. Пронзительно. А Вадим... Что делает Вадим?
Марина зажмурилась. Она видела, как он бледнеет. Как он начинает лепетать что-то про «сумасшедшую фанатку» или «ошибку», но потом понимает, что Марина знает слишком много деталей. Слишком много подробностей их интимной жизни, их планов, их общих тайн. И тогда он сдается.
— Ну же, позвони мне, — прошептала она, сжимая смартфон в ладони. — Закрой эту дверь и иди ко мне.
В половине второго ночи экран наконец вспыхнул. Но это был не звонок. Пришло сообщение. Одно короткое предложение от Вадима, от которого по спине пробежал холод:
«Зачем ты это сделала?»
Марина начала быстро печатать ответ, пальцы не слушались, попадая мимо букв.
«Потому что я устала врать. Потому что я люблю тебя и хочу быть единственной. Теперь всё кончено, Вадим. Тебе больше не нужно притворяться. Приезжай».
Ответ пришел через минуту:
«Ты даже не представляешь, что ты разрушила».
И всё. Абонент вне сети.
Марина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. «Разрушила»? Она ведь строила! Она освобождала его от оков опостылевшего брака! Она давала им обоим шанс на честное счастье. Почему он злится? Это же просто страх, убеждала она себя. Мужчины всегда боятся перемен, даже если они к лучшему.
Остаток ночи прошел в полузабытьи. Марина то засыпала в кресле, то вскакивала от любого шороха в подъезде. Под утро, когда серое московское небо начало проступать сквозь смог, в дверь позвонили.
Сердце подпрыгнуло. «Вадим!» — пронеслась мысль. Она бросилась к двери, даже не взглянув в глазок. Сбросила защелку, распахнула створку... и замерла.
На пороге стояла женщина. На ней было классическое кашемировое пальто, накинутое поверх домашнего платья, и шарф, небрежно обмотанный вокруг шеи. Её лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза — сухими и неестественно спокойными.
Это была Екатерина.
Марина не видела её вживую раньше, только на фото в соцсетях. В реальности она казалась меньше, хрупче, но от неё исходила такая волна ледяного достоинства, что Марина невольно отступила назад, пропуская её в квартиру.
— Вы оставили дверь открытой, — негромко сказала Катя, проходя в центр гостиной. Она окинула взглядом дизайнерский ремонт, пустой бокал на столе и замершую в шелковом халате Марину. — Красиво. Вадим всегда ценил эстетику больше, чем содержание.
— Где он? — Марина обрела голос, но он прозвучал жалко.
— В больнице, — Катя повернулась к ней. — У него случился гипертонический криз прямо в прихожей, когда я попросила его объяснить ваш звонок. Его увезла скорая час назад.
Марина охнула, закрывая рот рукой.
— Я... я не хотела... я просто хотела правды!
— Правды? — Катя горько усмехнулась. — Вы хотели не правды, Марина. Вы хотели власти. Вам казалось, что если вы разрушите мой мир, то автоматически станете хозяйкой его мира. Но вы не учли одного.
Катя подошла к окну, к тому самому, где Марина вчера принимала свое «судьбоносное» решение.
— Вы думаете, я не знала? — Катя посмотрела на своё отражение. — Я знала о вас полтора года. Знала о каждой «командировке», о каждом запахе чужих духов, который он приносил в дом. Я видела, как он прячет телефон.
Марина застыла. Весь её триумф, вся её дерзость рассыпались в прах.
— Знали? И... и молчали?
— А зачем говорить? — Катя обернулась. — Вадим — человек, который не выносит конфликтов. Он живет в иллюзии, что всё хорошо, пока об этом не сказано вслух. Наш брак держался на этой великой иллюзии. Он был прекрасным мужем: заботливым, внимательным, щедрым. Дома он был одним человеком, с вами — другим. И его это устраивало. Он не собирался уходить, Марина. Никогда.
— Он обещал мне! — выкрикнула Марина, чувствуя, как на глазах закипают слезы. — Он говорил, что любит меня, что вы... что между вами всё давно кончено!
— Мужчины всегда так говорят, чтобы не чувствовать себя подлецами, — спокойно ответила Катя. — Им нужно оправдание для своей слабости. Вы были для него лекарством от скуки, витамином тщеславия. А я была его фундаментом. Его тылом. Его домом.
Марина сделала шаг вперед, её трясло от ярости.
— Теперь всё иначе! Теперь фундамента нет! Вы же не простите его после этого? Вы не сможете жить с ним, зная, что я позвонила!
Катя внимательно посмотрела на соперницу. В этом взгляде не было ненависти — только глубокая, бесконечная усталость.
— Я пришла не для того, чтобы воевать с вами, Марина. Я пришла посмотреть на женщину, которая так сильно хотела обладать человеком, что решила его уничтожить. Вы ведь не его любили. Вы любили свою победу над «законной женой». Ну что ж, поздравляю. Вы победили.
Катя положила на стол связку ключей.
— Это ключи от его машины и загородного дома. Он оставил их на тумбочке перед тем, как его занесли в машину скорой. Он сказал... — Катя запнулась, и её голос впервые дрогнул. — Он сказал, что не хочет меня видеть. И вас, Марина, он тоже видеть не хочет.
— Что это значит? — Марина смотрела на ключи, как на ядовитую змею.
— Это значит, что вы вытащили его из зоны комфорта. А Вадим ненавидит тех, кто заставляет его страдать. Вы стали для него олицетворением позора и боли. Сейчас он один в палате, и он ненавидит нас обеих. Меня — за то, что я теперь знаю правду. Вас — за то, что вы её рассказали.
Катя направилась к выходу. У самой двери она остановилась.
— Знаете, в чем ирония? Если бы вы подождали еще месяц, он бы сам от вас ушел. Он уже начал жаловаться, что вы стали слишком требовательной. Он искал повод для разрыва. А вы... вы сделали его жертвой. Теперь он не «изменник», он — «несчастный человек, которого довели две женщины».
Дверь тихо закрылась.
Марина осталась стоять посреди своей идеальной квартиры. Она посмотрела на телефон. Ни одного сообщения. Ни одного звонка.
Она думала, что её звонок станет началом их новой жизни. Но вместо этого она услышала звук захлопывающихся дверей. Она больше не была тенью. Она стала пустотой.
Внезапно она осознала страшную вещь: Катя ушла к себе домой, в их общую с Вадимом историю, пусть и разрушенную. А у Марины не было ничего, кроме этого холодного халата и номера телефона, на который больше никто не ответит.
Она бросилась к окну. Внизу, у подъезда, Катя садилась в такси. Марина хотела закричать, бросить в неё чем-нибудь, но силы покинули её.
Нужно было ехать в больницу. Нужно было доказать ему, что она рядом. Но она знала: если она сейчас появится в его палате, он посмотрит на неё так, как смотрят на человека, совершившего предательство. Ведь для Вадима правда была самым страшным предательством из всех возможных.
Больничные коридоры всегда пахнут одинаково: смесью хлорки, надежды и фатализма. Для Марины этот запах стал запахом её собственного поражения. Она стояла у окна в конце длинного коридора кардиологического отделения, сжимая в руках пакет с апельсинами и какими-то запредельно дорогими лекарствами, которые она скупила в ближайшей аптеке, ведомая инстинктивным желанием «откупиться» от чувства вины.
Она приехала сюда через три часа после ухода Кати. Привела себя в порядок, наложила плотный слой грима, чтобы скрыть следы бессонной ночи, и надела своё самое лучшее платье — тёмно-синее, строгое, в котором она всегда казалась ему «той самой женщиной, ради которой совершают подвиги».
Но здесь, под безжалостным светом люминесцентных ламп, её наряд выглядел неуместным карнавальным костюмом.
— К Вадиму Николаевичу нельзя, — отрезала медсестра, даже не поднимая глаз от журнала. — Он в реанимации под наблюдением. Состояние стабильное, но посещения строго ограничены. Только для близких родственников.
— Я... я его близкий человек, — голос Марины сорвался.
Медсестра подняла взгляд. В её глазах читалась такая доза будничного цинизма, что Марине захотелось исчезнуть.
— Девушка, «близкий родственник» — это жена. Она была здесь полчаса назад, привезла всё необходимое. Оставила номер. Если вы по поводу передач — оставляйте на столе.
Марина отошла к окну. Слова медсестры ударили больнее, чем откровения Кати. «Жена была здесь». Конечно, она была. Она заполнила бумаги, она говорила с врачом, она была законным представителем его жизни и смерти. А Марина? Марина была просто строчкой в детализации звонков. Помехой в эфире.
Она простояла в коридоре четыре часа. Мимо проходили врачи, проезжали каталки, кто-то плакал, кто-то смеялся в трубку телефона. Жизнь продолжалась, не замечая её грандиозной драмы.
Наконец, из бокса вышел лечащий врач — седой мужчина с усталыми глазами. Марина бросилась к нему.
— Доктор, как Вадим? Егоров?
Врач посмотрел на неё, оценивая степень её причастности к пациенту.
— Вы родственница?
— Я... — она запнулась. — Я его невеста.
Это слово прозвучало горько и лживо. Врач вздохнул.
— Он пришел в себя. Давление стабилизировали. Жить будет, если начнет беречь нервную систему. Но он категорически отказался от любых визитов. Сказал, что хочет побыть один. Даже жену попросил уехать.
— Пожалуйста, передайте ему, что Марина здесь. Что я жду. Что я всё объясню...
Врач сочувственно покачал головой.
— Девушка, он просил передать — всем, кто будет спрашивать — что его телефон разбит и новый он заводить не планирует. Идите домой. Ему нужен покой, а не объяснения.
Марина вышла на крыльцо больницы. Холодный воздух обжег легкие. Она не поехала домой. Она села на скамейку в больничном парке, глядя на окна четвертого этажа. Где-то там, за белыми жалюзи, лежал человек, который был центром её вселенной три года. Человек, ради которого она научилась ждать, лгать и прятаться.
И вдруг она поняла.
Вадим не просто «злился». Он использовал эту болезнь как идеальное убежище. Это был его последний и самый успешный маневр — «уход в домик». Теперь он жертва. Теперь он не должен ничего решать. Правда, которую она так яростно выплеснула в трубку, не освободила его. Она его парализовала.
Он не придет к ней с чемоданами. Но он и к Кате не вернется прежним. Марина действительно разрушила их мир, но она не построила на его месте новый. Она просто создала зону отчуждения.
— Марина?
Она вздрогнула. Рядом со скамейкой стояла Катя. Она выглядела еще бледнее, чем утром, но в руках у неё был стаканчик с кофе. Она протянула его Марине.
— Выпейте. Вы здесь уже вечность.
Марина взяла стакан. Пальцы были ледяными.
— Он не хочет нас видеть, — тупо произнесла она.
— Я знаю, — Катя села на край скамьи. — Он всегда так делает, когда ситуация выходит из-под контроля. Исчезает. Раньше он просто уезжал на рыбалку или в «командировку». Теперь вот — в больничную палату.
— Вы его простите? — Марина посмотрела в лицо сопернице. — После всего, что я вам рассказала? После того, как узнали про все эти годы?
Катя долго смотрела на облетающие деревья.
— Знаете, Марина... Пока я ехала сюда, я думала, что убью его. Или вас. Или себя. А потом, когда я увидела его под капельницей — такого маленького, жалкого, напуганного — я почувствовала только пустоту. Любовь не умирает от правды. Она умирает от усталости. Я просто очень устала его «сохранять».
— Значит, вы уходите? — в голосе Марины промелькнула искра безумной надежды.
— Я подаю на развод, — спокойно ответила Катя. — Но не потому, что вы победили. А потому, что я наконец-то услышала то, что он мне говорил все эти годы своим молчанием. Он не любит меня настолько, чтобы быть честным. И он не любит вас настолько, чтобы быть смелым.
Катя встала.
— Он ваш, Марина. Если вы сможете вытащить его из этой палаты и из его собственного эгоизма — забирайте. Ключи я оставила вам на столе. Квартиру я выставлю на продажу, свою долю я заберу. Всё остальное — ваше. Весь этот багаж из лжи, страха и гипертонии.
Марина смотрела, как Катя уходит к парковке. В её походке была легкость, которой Марина никогда не чувствовала. Это была легкость человека, который сбросил с плеч чужой груз.
Марина подняла взгляд на окно палаты. Она представила, как входит туда. Как Вадим отворачивается к стене. Как она начинает оправдываться, обещать, лечить... Она представила, как следующие десять, двадцать лет она будет доказывать ему, что она лучше Кати, что она не предавала его тем звонком, что она имела право...
И ей вдруг стало тошно.
Она посмотрела на пакет с апельсинами. На дорогие таблетки. На свою безупречную, но совершенно бессмысленную жизнь «в тени».
«Он не решался — я решилась», — повторила она фразу, которая казалась ей девизом её силы. Но правда была в другом. Она решилась не за него. Она решилась за себя. Чтобы перестать быть аксессуаром.
Марина встала и подошла к мусорному баку. Пакет с фруктами и лекарствами полетел внутрь. За ним отправилась и связка ключей, которую она всё еще сжимала в кармане — те самые ключи, которые Катя оставила ей на столе.
Она достала телефон. Нашла контакт «Вадим». Секунду её большой палец завис над кнопкой «Удалить».
— Ты прав, Вадим, — прошептала она. — Я разрушила всё. И слава богу.
Она нажала «Очистить историю». Экран стал девственно белым.
Марина вышла за ворота больницы и подняла руку. Такси остановилось почти мгновенно.
— Куда едем? — спросил водитель.
Марина посмотрела на город, который больше не казался ей холодным. Он казался огромным и полным возможностей, в которых не было места вранью и чужим мужьям.
— В аэропорт, — сказала она. — На ближайший рейс, где есть свободное место.
Она не знала, куда летит. Но она точно знала, что впервые за три года она дышит полной грудью. А Вадим... Вадим остался там, в стерильной белой палате, наедине со своей единственной настоящей любовью — самим собой.
Через месяц Вадим Егоров вышел из больницы. Он долго стоял на крыльце, ожидая, что кто-то его встретит. Но парковка была пуста. Катя была в Париже, начинала новую жизнь. Марина сменила номер и исчезла из города.
Он достал телефон, набрал номер Марины. «Абонент не существует». Набрал Катю. «Номер заблокирован».
Вадим поправил шарф, поежился от осеннего ветра и побрел к остановке автобуса. Он получил то, чего всегда хотел — покой. Но почему-то этот покой был слишком похож на кладбище.
