«У нас так одеваются таксисты», - отрезала хозяйка парижского кабаре «Распутин», разглядывая кожаную куртку ленинградского корреспондента.
Дверь перед ним захлопнулась, а через неделю миллионы советских телезрителей узнали, что их любимый Эдуард Хиль «докатился до кабака» и поёт за гроши перед пьяной публикой.
Журналист, которого не пустили на порог, сделал репортаж убийственным.
В 1990-м году программа «600 секунд» была на пике. Ей верили, как верят другу, который «уж врать-то не станет». Ведущие ходили в кожанках, говорили быстро, снимали жёстко.
И вот один из корреспондентов, оказавшись в Париже, решил сделать «горячий» сюжет, мол, народный артист РСФСР Эдуард Хиль бросил Родину и поёт в дешёвом заведении.
По стране поползли слухи. Хиль, мол, спился и продался, бросил всё, за что пел тридцать лет.
Добавлю от себя, что трудно было найти человека, менее подходящего на роль предателя.
Но чтобы это понять, читатель, придётся вернуться на тридцать лет назад, а кое-в чём и на все пятьдесят.
...Смоленск, июль 1941 года. Немецкие части уже на подступах к городу. Детский сад, куда ходил семилетний Эдик Хиль, эвакуировали за полтора часа до захвата Смоленска.
Эвакуация маленького Эдика была долгой. Сначала Пензенская область, затем Башкирия, где он оказался в детдоме поселка Раевский, неподалеку от Уфы. Матери понадобилось два мучительных года, чтобы найти сына.
Хиль вспоминал о детдоме так:
«Мы были маленькими, приходили к раненым в госпиталь и пели "Вставай, страна огромная!..". Представляете, как себя чувствовали солдаты, когда им шестилетние ребята пели такие песни? Они плакали. Нас никто не заставлял, мы сами понимали, что надо это делать».
В конце 1943-го мать разыскала сына. На момент встречи мальчик страдал от тяжелой дистрофии и уже не мог передвигаться самостоятельно. Мама привезла ему сладости, но его вопрос разбил ей сердце:
«А хлебушка у тебя нет?»
В разрушенном Смоленске стало не лучше. В 1946-м город снова накрыл голод. Люди выживали на лебеде и ботве. Хиль вспоминал то время неохотно, говоря лишь, что люди были на грани, живя в нечеловеческих условиях.
Курить начал рано, рисовал и хотел быть художником. В 49-м отправился в ленинградскую «Муху», но узнав, что учиться 7 лет, передумал. Пошел в полиграфический техникум, трудился на офсетной фабрике, а вечера отдавал оперной студии ДК Кирова.
И вдруг оказалось, что у сироты баритон! И ещё какой! В 1955-м он уже студент консерватории. Пел партии Фигаро, Онегина, Елецкого. Ему прочили блестящее оперное будущее, но Хиль выбрал эстраду.
Сам потом признавался, что его сознание перевернул концерт Клавдии Шульженко. Он понял, что можно петь для тысяч людей так, чтобы каждый чувствовал, будто поют лично для него.
В 1962 году молодого певца представил московской публике сам Леонид Утёсов. На сцене Центрального дома работников искусств старик вывел Хиля за руку и сказал залу что-то вроде «запомните это имя».
Зал запомнил.
Хит «О друге» из ленты «Путь к причалу» покорил радиоэфиры еще до премьеры фильма. А следом пошла лавина шлягеров: «Зима» про ледяной потолок, «Как провожают пароходы», «Не плачь, девчонка».
К середине шестидесятых Хиль стал одним из главных голосов страны. Главные концерты страны («Огоньки» и «Песня года») без него были немыслимы. Островский, Пахмутова, Петров, Фельцман писали специально под него. В 68-м он стал Заслуженным, а в 74-м Народным артистом.
Но был случай, едва не стоивший карьеры.
На концерте в академии ВВС Гагарин попросил исполнить «Как хорошо быть генералом» на стихи Танича. Хиль спел, и строчка про «лучшую работу» прозвучала слишком дерзко.
«Как хорошо быть генералом! Лучшей работы, я вам, сеньоры, не назову!»
Не успел допеть, как все генералы, словно по команде, поднялись и вышли из зала. А утром Хиля вызвали в Политуправление и вынесли вердикт:
«Год отдыхаешь от эфиров».
Позже Гагарин лично отвел певца к маршалу Гречко и объяснил:
«Там же про итальянских генералов, про капралов!».
Маршал рассмеялся, и опалу сняли. (Автор песни Михаил Танич, надо думать, знал, что делал, подсунув «сеньоров» в текст. Ловко подстелил соломку.)
Карусель крутилась ещё двадцать лет. Хиль объездил полмира, побывал в Сопоте, Бразилии, Швеции и Германии. Собирал залы, учил петь молодых. Среди его учеников в ЛГИТМиКе были будущие звезды, такие как Олег Погудин и Евгений Дятлов.
Сам мэтр жил с супругой Зоей в знаменитом Толстовском доме на улице Рубинштейна. Больше тридцати лет в одной квартире, больше пятидесяти лет в одном браке.
В конце восьмидесятых музыка кончилась. Не для всех, а для таких, как Хиль. «Ленконцерт» развалился, появились фонограммщики, новые исполнители, часто уступавшие «старой школе» в мастерстве. Народному артисту с консерваторским образованием и оперным баритоном работы не нашлось.
Хиль вспоминал об этом периоде без жалости к себе, но и без прикрас:
«Конец 80-х принес нищету, начались черные дни. Я ездил по глубинке, где нас часто "кидали": отработаешь тридцать концертов, заплатят за два. Семью кормить стало просто нечем».
И он отправился в Париж на заработки строго по визе, вахтами по два месяца (больше виза не позволяла).
Вот тут-то народный артист и оказался в том «кабаке», о котором с таким смаком рассказали по телевизору.
А теперь, читатель, самое время разобраться. Кабак это был или нет?
Кабаре «Распутин» располагалось в центре Парижа, на трёх подземных этажах. Заведение было внесено в список культурных ценностей Франции. Водка там стоила 150 долларов за бутылку. Вход разрешался только в костюме и галстуке, иначе развернут.
Публика чинная, хозяйка запрещала даже танцы, чтобы не было дебошей. Люди приходили слушать музыку.
Хозяйкой была Елена Афанасьевна Мартини, женщина с биографией, которая сама по себе тянула на роман.
Родом из Белостока, она прошла через лагерь для перемещённых лиц, стала танцовщицей в «Фоли Бержер», вышла замуж за владельца сети кабаре. После смерти мужа унаследовала целую империю развлечений. Парижские газеты называли её «Императрицей ночи».
Ей принадлежал «Фоли Бержер» (самый дешёвый билет стоил 100 долларов), рестораны и отель в Лас-Вегасе. В девяностые годы мадам Мартини считалась одной из самых богатых женщин Европы.
В «Распутине» бывали Франсуа Миттеран (президент Франции, не кто-нибудь), Никита Михалков, Юрий Любимов, Олег Янковский, Евгений Евтушенко, Булат Окуджава. Арабские шейхи играли здесь свадьбы дочерей и привозили на грузовиках по пять тысяч белых роз.
И это называется «дешёвый кабак»? (Ну-ну.)
Мадам Мартини, к слову, была разборчива в артистах. Кобзону отказала, Розенбауму тоже, а вот Хиля взяла.
Она попросила его спеть «Вечерний звон», он спел. На следующий день позвала снова.
«Приезжает мой лучший друг Евгений Евтушенко. Хочу, чтобы вы спели для него».
Хиль пел романсы, «Потолок ледяной», «Семёновну», «Кавалергардов». Всё, кроме «Мурки»; мадам Мартини категорически запрещала блатные песни в своём заведении.
Программа шла с одиннадцати вечера до двух часов ночи. Специально для «Распутина» Хиль даже пошил костюм в Большом театре. Шаровары, синяя рубашка, сапоги.
А вот платили почему-то скромно. Денег хватало в обрез, откладывать не получалось. Хиль снимал угол у знакомых за полцены. До работы шел пешком почти час, экономя на билетах. Кафе обходил стороной (50 франков было роскошью). Рацион простой: картошка да куриные крылья. Мясо появлялось на столе только по праздникам, если кто-то из богатых русских приглашал в гости.
Сам Хиль говорил:
«В голове всегда работал калькулятор: так, полкило картофеля, хлеб... и лимит исчерпан. И всё!»
Когда кто-то из коллег заметил, что народному артисту, мол, негоже петь перед жующей публикой, Хилю ответили просто.
«Шаляпин тоже пел в Париже на обедах».
А вот полицейские на улицах относились к нему с уважением. Иногда останавливали.
«Вы кто?»
— «Шансонье».
— «Где работаете?»
— «В "Распутине"».
— «О!»
Для французских жандармов это название звучало так же престижно, как Гранд-опера.
Однажды в опасном квартале полицейский спросил, не страшно ли ему.
«Я русский», - улыбнулся певец.
Так кто же всё-таки оболгал любимого певца страны?
Корреспондент ленинградской программы «600 секунд» приехал в Париж и решил сделать сюжет о Хиле. Явился в «Распутин» в кожаной куртке.
Мадам Мартини, увидев гостя в кожаной куртке, приказала охране не пускать его. Публицист Влад Васюхин пояснял:
«Для нее так одевались таксисты. Возможно, из уязвленного самолюбия журналист и выдал сюжет о том, что народный артист скатился до кабака».
Репортаж вышел с обличающим тоном. Автор говорил, что Хиль ушёл с подмостков советской эстрады во «французский кабак». Слово «кабак», не «кабаре», не «ресторан», было выбрано не случайно.
Для советского уха «кабак» означало пьяный притон, место позорное и грязное. Миллионы зрителей поверили.
А Хиль в это время считал франки на картошку и пел «Вечерний звон» для президента Франции.
Адвокат Добровинский, посещавший заведение, подтверждал:
«Репортер сгустил краски. Это было элитное место с икрой и шампанским, а не забегаловка. Это приличное место».
Вернувшись домой в 94-м, Хиль работал в «Петербург-концерте», гастролировал и запустил семейный проект «Хиль и Сыновья». Жил тихо, без обид. Говорил журналистам, что в жизни всё временно.
«Сегодня ты знаменит, а завтра о тебе уже забыли».
Вот только судьба приготовила ему ещё один фокус.
В 2009-м в сеть попала запись 76-го года. Вокализ Островского
«Я очень рад, ведь я наконец возвращаюсь домой».
Песня без единого слова, только «Тро-ло-ло» и лучезарная улыбка.
За пять месяцев ролик набрал больше пяти миллионов просмотров. Американцы окрестили Хиля «Мистером Трололо». Значки и футболки с его лицом продавались в Лондоне и Нью-Йорке. Фанаты создали сайт и собрали петицию с просьбой о мировом турне. Хиль попал в мультсериал «Гриффины».
В 2011-м ему вручили «Золотой граммофон» за песню, которую он записал сорок пять лет назад.
О своей новой славе Хиль узнал от внука и отнёсся к ней с юмором.
«Всё это очень хорошо. Я теперь хочу выступать не под именем Эдуарда Хиля, а под псевдонимом Трололомэн».
8 апреля 2012 года в парикмахерской ему стало плохо. Он откинул голову, чтобы помыть волосы, и потерял сознание.
Инсульт. Почти два месяца комы, и 4 июня сердце остановилось.
Сегодня в Щербаковом переулке, рядом с Толстовским домом, где Хиль прожил больше тридцати лет, разбит маленький сквер. Сквер Эдуарда Хиля.
Молодые мамы катят коляски, дети бегают по дорожкам, а где-то в интернете всё ещё крутится старый ролик.
Молодой баритон в пиджаке поёт песню без единого слова и улыбается так, будто знает что-то, чего не знаем мы. Песня пережила и «кабак», и корреспондента в кожанке, и самого певца.