Юля проснулась от того, что в квартире слишком тихо.
Обычно по субботам Артём гремел сковородками, Никита спорил с ним про хоккей, а Алёшка, натянув одеяло на голову, делал вид, что не слышит этого балагана.
Сегодня было тихо. Юля пошла искать шум и нашла завещание.
Оно лежало в ящике письменного стола, между паспортом и гарантийным талоном на телевизор. Бумага плотная, гербовая. Она не хотела читать — просто убирала пыль и задела конверт. Он упал, раскрылся.
«Все движимое и недвижимое имущество завещаю сыну, Никите Артёмовичу Воронцову. Юлии Сергеевне Беловой и Алексею Дмитриевичу Сотникову — единовременную выплату в размере...»
Юля перечитала три раза. Потёрла печать пальцем — настоящая.
Она сидела на полу, сжимая лист, и не чувствовала рук.
Четырнадцать лет.
Она пришла к нему с трёхлетним Алёшкой, с одним чемоданом и кредитом за неудачную операцию. Артём не просто принял — он сделал мальчика своим. Водил в сад, сидел с температурой, купил квартиру, где у Алёшки была комната светлее и больше, чем у Никиты.
Юля всегда думала: мы семья.
А оказалось — просто соседи по жизни.
Она сунула завещание обратно и пошла на кухню. Налила чай. Руки дрожали так, что кружка звенела о блюдце.
Вечером пришёл Артём.
— Юль, я на хоккей. Никита с нами?
— Езжай.
— Ты чего?
— Устала.
Он не поверил. Подошёл, заглянул в лицо. Она отвернулась.
Три дня она молчала. Отвечала Алёшке, улыбалась Никите, даже свекрови сказала ровным голосом: «Здравствуйте, Людмила Петровна, передам, конечно». А Артёму — сквозь зубы.
На третий день он не выдержал.
— Юля. Я же чувствую. Скажи.
Она посмотрела на него. Спокойно. Холодно.
— Ты завещание писал?
Он побелел. Мгновенно, как будто кровь из лица ушла.
— Где ты…
— Нашла. Случайно. Там всё очень понятно написано. Я и Алёшка — выплата. Никита — всё остальное.
— Юля, это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю? — Голос сорвался. — Я думаю, что четырнадцать лет жила с человеком, который считает моего сына чужим. Я думаю, что ты нас терпел, а любил — только своего. Я думаю, что я тебе — никто.
Он шагнул к ней.
— Не смей.
— Что — не смей?
— Не смей так говорить. Ты — всё. Ты — моя семья.
— В завещании по-другому написано.
Артём сел на табурет. Опустил голову.
— Это мать придумала, — глухо сказал он. — Я болею. Рак, позвоночник. Она сказала: «Напиши на Никиту, тогда Юлька не узнает про болезнь. А узнает — уйдёт. Ей только квартира нужна».
Юля смотрела на него и не верила.
— И ты… ты согласился?
— Я поспорил с ней. Сказал: она не уйдёт. А мать: «Докажи». Я и написал. Думал — это просто бумага. А ты её найдёшь через двадцать лет, когда меня уже не будет.
— Через двадцать лет?
— Мне сказали — год, — тихо ответил Артём. — Максимум полтора.
Юля ударила его.
Ладонью, по щеке. Не сильно, но звонко. Он даже не отшатнулся.
— Дурак, — выдохнула она. — Какой же ты дурак.
— Знаю.
— Ты зачем молчал?
— Боялся.
— Чего?
— Что ты останешься из жалости.
Она смотрела на его седые виски, на тонкие пальцы, на синяки под глазами. И понимала: он верил в это. Всю болезнь, все ночи, все страхи — один. Потому что боялся, что она с ним из-за квартиры.
— Я ухожу, — сказала Юля. — Не навсегда. На пару дней. Мне нужно подумать.
— Останься.
— Не могу.
Она собрала сумку. Алёшка заглянул в прихожую.
— Мам, ты куда?
— К тёте Соне. Я позвоню.
Алёшка перевёл взгляд на Артёма, на её мокрые глаза.
— Пап, что случилось?
— Ничего, сын. Мама устала.
— Я не маленький, — тихо сказал Алёшка. — У неё лицо, как у тебя, когда ты думаешь, что никто не видит.
Юля вышла в подъезд, спустилась на лифте, села в машину. И заплакала.
Она заблокировала Артёма. Заблокировала свекровь. Сняла студию на окраине — маленькую, холодную, с продавленным диваном. Сказала Соне: «Потом объясню».
Четыре дня она не брала трубку.
Никита написал в вотсап: «Юль, папа в больнице. Срочно приезжайте».
Она стерла сообщение.
Вечером позвонил Алёшка.
— Мам, ты где?
— У Сони.
— Врёшь. Я у Сони был, она сказала — ты съехала.
Юля молчала.
— Я в больнице, — сказал Алёшка. — Папа просил не говорить, но ты должна знать. Он вчера сознание терял. Сказал врачу: «Юля придёт». А ты не идёшь.
— Он тебе не папа, — глухо сказала Юля.
— Мам. Я его с шести лет папой зову. Не потому, что он нам квартиру купил. А потому что он, когда у меня температура сорок была, трое суток в больнице дежурил. Ты спала — он сидел. Ты не видела, а я видел.
— Алёша…
— Приезжай. Пожалуйста.
Она приехала.
В палате пахло хлоркой и чем-то сладким — капельницы. Артём лежал с закрытыми глазами, серый, чужой. Рядом сидела свекровь — маленькая, сжавшаяся, с мокрым платком в руках.
Увидев Юлю, она встала.
— Юленька…
— Не надо.
— Я виновата. Я завещание придумала, я его уговорила. Он не хотел — я сказала: проверь её, докажи, что ты ей нужен, а не твои деньги.
— И как, доказал?
— Ты пришла. — Старуха заплакала. — Я всю жизнь думала: все бабы вокруг моего сына — охотницы. И ты такая же. А ты пришла.
Юля перевела взгляд на Артёма. Он открыл глаза.
— Слышал? — спросила она.
— Слышал.
— Дурак твой сын, Людмила Петровна.
— Знаю, — всхлипнула свекровь. — Я тоже дура.
— Сами будете разбираться.
Юля села на край кровати.
— Ты зачем Алёшку в это втянул?
— Я не втягивал. Он сам пришёл. Сказал: «Пап, ты не умирай, мне ещё сессию сдавать».
— Сдаст он сессию.
— Сдаст. Он умный.
Помолчали.
— Я врача нашла, — сказала Юля. — Профессор из Москвы, оперирует такие штуки. Послезавтра прилетает.
— Откуда деньги?
— Заняла.
— У Сони?
— У Сони.
— Отдадим.
— Отдашь. Когда встанешь.
Артём улыбнулся. Криво, виновато.
— Ты злишься?
— Злюсь.
— Сильно?
— Сильно. Но это потом. Сейчас ты лечись.
— А потом?
— А потом поговорим. Долго. И ты мне будешь каждый день объяснять, почему я должна тебя простить.
— Я буду, — кивнул Артём. — Каждый день.
В палату заглянул Никита. Увидел Юлю, выдохнул.
— Юль, вы надолго? Я вещи привез, там папе смена нужна.
— Оставь, я разберу.
— Ага. Я ещё позвоню.
Он вышел. Свекровь тихо поднялась.
— Я пойду, — сказала она. — Юленька, я… если надо, я у нотариуса подтвержу. Что завещание — не по его воле. Что он переписать хотел.
— Хотел, — подтвердил Артём. — Я позвоню, как выпишусь.
Юля покачала головой.
— Не надо. Оставь как есть.
— Но ты же…
— Я не про деньги. Я про доверие. Ты нас чужими сделал — в своей голове. Вот это обидно. А кому что достанется — я с Никитой договорюсь.
— Я перепишу, — упрямо сказал Артём. — На всех поровну.
— Пиши что хочешь. Только выживи сначала.
Он сжал её руку. Пальцы холодные, тонкие.
— Выживу.
— Обещаешь?
— Обещаю. Честно.
За окном смеркалось. В коридоре зазвенел чайник, кто-то громко разговаривал по телефону, медсестра катила тележку.
Обычная больничная жизнь.
Юля сидела и держала его за руку.
Она ещё злилась. На него — за проверку, на свекровь — за подозрения, на себя — за то, что поверила бумаге, а не ему.
Но обида — это не главное.
Главное — что он есть.
И что завтра прилетит профессор.
И что Алёшка вечером напишет: «Мам, я папе куриный бульон сварил, говорят, в таких случаях белок нужен. Завтра привезу».
И что Никита уже договорился со своим начальником, чтоб работать удалённо из больницы.
И что свекровь, поймав её взгляд в коридоре, тихо кивнёт и уйдёт, не мешая.
Простить? Нет.
Пока нет.
Но остаться — да.
Она останется.
А с завещанием — потом. Когда он встанет.
Он встанет.
Она дождётся.