Коридор захламлен коробками. Ольга перебирала вещи на коленях, когда в дверь позвонили. Она замерла, прислушиваясь. Денис вчера сказал, что заберет ключи сегодня вечером. Значит, это не он.
Щелкнул замок. Голоса ворвались в прихожую вместе с холодным воздухом с лестничной клетки.
— Проходи, мам, пап, разувайтесь. Я пока чайник поставлю.
Денис говорил громко, как будто хотел предупредить Ольгу. Она медленно поднялась с пола, прижимая к груди стопку старых полотенец. В проеме кухни показалась свекровь. Нина Петровна сбросила сапоги и уже шагнула в комнату, но тут увидела Ольгу. На секунду растерялась, повесила пальто на крючок, поправила платок.
— Ой, а ты еще здесь? — голос ее мгновенно потерял приветливые ноты.
— Забираю последнее, — Ольга опустила полотенца в раскрытую сумку. — Чайник горячий, если хотите.
Денис проскользнул мимо матери на кухню, загремел кружками. Отец, Иван Степанович, остался стоять в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Он всегда чувствовал неловкость в присутствии женщин, которые вот-вот начнут выяснять отношения.
Нина Петровна прошла в комнату, оглядела коробки. На диване, прикрытом старой простыней, лежали детские рисунки, стопка маминых книг, засохший цветок в горшке.
— Долго ты собираешься, — заметила свекровь. — Денис говорил, еще в пятницу освободить обещала.
— Сегодня закончу.
— Ну-ну.
Нина Петровна прошла к окну, провела пальцем по подоконнику. Пыль. Она удовлетворенно хмыкнула. Ольга молча складывала в сумку кухонные прихватки, ложки, старую сахарницу.
Денис внес в комнату поднос с чашками.
— Мам, пап, садитесь вот сюда, на стулья. Оль, ты будешь чай?
— Нет, спасибо.
— Ну как хочешь.
Свекровь устроилась на краешке стула, пригубила чай. Отец сел рядом, молча уставился в окно. Тишина длилась ровно столько, сколько потребовалось Нине Петровне, чтобы оценить обстановку и понять: Ольга почти собралась, сейчас уйдет. И тогда можно будет говорить свободно.
— Денис, а документы на квартиру ты уже переоформил? — спросила свекровь как бы между прочим, но голос ее дрогнул от нетерпения.
— Да, мам, все нормально, — Денис опустил глаза в кружку. — Росреестр прислал выписку, теперь я единственный собственник.
— Вот и славно. А то знаешь, пока эти тянут, всякое бывает.
Ольга стояла у окна спиной к родственникам. Ее пальцы медленно перебирали целлофановый пакет. Она не оборачивалась.
— Конечно, бывает, — подхватила Нина Петровна, понижая голос. — Сынок, ты у меня молодец. И развод оформил быстро, и квартиру забрал. Я уж боялась, что она начнет делить, претензии предъявлять. А эта... даже скандала не устроила. Видно, совесть есть, понимает, что дареное не трогают.
Иван Степанович кашлянул, дернул жену за рукав.
— Нин, ну что ты...
— А что я? Я правду говорю. Сама видишь: молчит, вещи собирает — и с Богом. Правильно, Оль? Чужого не надо, да?
Ольга медленно повернулась. В руках она держала небольшой пластиковый конверт, тот самый, в котором когда-то принесли из МФЦ договор дарения. Она посмотрела на свекровь спокойно, без злости.
— Вы правы, Нина Петровна. Дареное — не трогают.
Свекровь поперхнулась чаем.
— Ну вот и хорошо, что понимаешь.
— Я именно это в суде и скажу, — Ольга взяла сумку с пола, поправила лямку на плече. — Что квартира — дареная. Мне.
Денис дернулся, кружка звякнула о блюдце. Нина Петровна замерла с открытым ртом. Первым опомнился Иван Степанович.
— Оль, ты чего? Какая дареная? Ты о чем?
— Спросите у мужа, — Ольга уже направилась к выходу. — Он помнит. Пять лет назад, когда я собиралась уходить в первый раз, ваша Нина Петровна сама принесла договор дарения. Сказала: держи, доча, чтобы Дениска знал, чей тут дом. Я тогда поверила. Глупая была, думала — насовсем, по-честному.
Она остановилась в дверях, обернулась. Взгляд упал на Дениса, который сидел белый как мел.
— Ты, главное, в суд приходи. Я выписку из реестра тоже приложу. Посмотрим, чья подпись стоит в договоре.
Хлопнула входная дверь. В коридоре затихли шаги. Нина Петровна вскочила, метнулась к сыну.
— Денис! Что она плетет? Ты же говорил — все чисто, ты собственник! Какую дарственную? Кому?
Денис молчал. Его пальцы дрожали, он сжал кружку так, что побелели костяшки.
— Сынок! — свекровь трясла его за плечо. — Отвечай!
— Мам, помнишь, пять лет назад вы с ней поругались? — голос Дениса звучал глухо. — Ты тогда хотела меня проучить за то, что я на стройку уехал, без спроса машину взял...
Нина Петровна замерла. Воспоминание ударило наотмашь. Да, был тот скандал. Она тогда кричала: «Ты без母亲的 уважения, все вам, сынкам, лишь бы по-своему! Вот Ольга — она хозяйка, она ребенка растит, а ты...» И в сердцах она поехала в МФЦ, написала дарственную на невестку. Надолго ли? Думала, остынет через месяц, переоформят обратно. Но Денис вернулся, извинился, все устаканилось. И она забыла. Решила, что тот договор — просто бумажка, не поданная на регистрацию. Или поданная? Она не помнила точно.
— Ты сказал, она его не зарегистрировала! — выдохнула Нина Петровна. — Ты сказал, Олька порвала!
— Я думал, порвала, — Денис закрыл лицо руками. — Она тогда из МФЦ пришла, положила конверт в ящик стола. Я через неделю заглянул — конверта нет. Я спросил: «Где дарственная?» Она ответила: «Порвала, зачем он мне?» Я поверил...
Иван Степанович тяжело поднялся со стула.
— Значит, пять лет она молчала. И все это время квартира — ее? А ты тут оформил на себя... ты как оформил, сынок?
Денис поднял голову, в глазах заметалась паника.
— Я подал заявление на основании свидетельства о праве собственности, которое мы получали, когда ипотеку закрывали. Там была запись о нас двоих. Я сделал выделение долей, через МФЦ подал... Ольга подписала, она не спорила. Я думал, раз она молчит — значит, согласна, значит, дарственной нет.
— А она, выходит, не согласна, — тихо сказал отец. — И дарственная у нее. Исковое заявление, видать, уже готовит.
Нина Петровна схватилась за сердце.
— Да как же так... Я же для тебя старалась, дура старая! Хотела как лучше! Думала, если она хозяйкой себя почувствует — не уйдет, будет терпеть твои загулы... А она, значит, пять лет ждала. Молчала в тряпочку, копила обиду. И теперь — отсудит все!
Денис молчал. Ему казалось, пол уходит из-под ног. Вспомнил: когда три месяца назад начался развод, Ольга ни разу не заикнулась о квартире. На раздел имущества не подавала. Сказала: «Забирай что хочешь, мне ничего не надо». И он поверил. Обрадовался даже, что так легко отделался. А она...
— Она не просто молчала, — выдохнул Денис. — Она выжидала. Пока мы успокоимся, пока я оформлю на себя, чтобы потом одним ударом...
Зазвонил телефон. Нина Петровна вздрогнула, вытерла глаза платком. Денис посмотрел на экран — незнакомый номер. Ответил.
— Денис Андреевич? Вас беспокоят из городского суда, канцелярия. Поступило исковое заявление от гражданки Ветровой Ольги Игоревны об оспаривании права собственности и признании договора дарения действительным. Вам повестка направлена почтой, но мы дублируем звонком. Судебное заседание назначено на двадцатое марта.
Денис слушал и смотрел в окно. Там, у подъезда, Ольга сажала дочку в такси. Девочка обернулась, помахала рукой. Ольга подняла голову. Их взгляды встретились сквозь стекло. Она не улыбнулась, не отвела глаз. Просто села в машину и захлопнула дверь.
Автомобиль скрылся за поворотом. В комнате пахло остывшим чаем и пеплом несбывшейся победы.
Нина Петровна села на стул, обхватила плечи руками.
— Что ж теперь будет, сынок?
Денис не ответил. Он смотрел на пустую вешалку в прихожей, где еще час назад висело пальто Ольги. И вдруг понял: из этой квартиры он, кажется, тоже скоро начнет собирать коробки.
Нина Петровна просидела на краешке стула почти час. Руки её мелко дрожали, платок она теребила так, что на ткани проступили тёмные пятна от влажных ладоней. Иван Степанович стоял у окна, смотрел на серый февральский двор, молчал. Денис мерил шагами комнату.
– Ты куда смотрел? – голос матери сорвался на визг. – Пять лет! Пять лет она ходила с этим договором, а ты даже не проверил!
– Я проверял! – Денис остановился, сжал кулаки. – В реестре была запись о совместной собственности. Я думал, раз дарственная не зарегистрирована – её нет. Олька сама сказала, что порвала.
– Мало ли что она сказала! Ты должен был документы поднять, в МФЦ сходить! Эх, Денис, Денис…
Иван Степанович тяжело повернулся от окна.
– Хватит теперь сына винить. Сама виновата. Кто тебя за язык тянул при ней про квартиру хвастать? Сидели бы тихо – она бы, может, и не вспомнила про ту дарственную.
– А что мне молчать? Я думала, она смирилась! – Нина Петровна всхлипнула. – Она же никогда не спорила, никогда голос не повышала. Такая удобная была, покладистая. Как я могла знать…
– Вот именно что покладистая, – перебил отец. – Слишком покладистая. Не замечал, сынок? Ни разу за восемь лет она тебе поперёк слова не сказала. А теперь, выходит, сказала. Да так, что мы все с пола встать не можем.
Денис остановился. Провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть наваждение.
– Пап, я позвоню ей. Попробую договориться.
– Звони, – кивнул Иван Степанович. – Только вряд ли она просто так отступится. Не для того пять лет молчала.
Денис достал телефон, нашёл номер Ольги. Палец завис над экраном. Последний раз они разговаривали три дня назад, когда он приехал забрать свои вещи. Ольга встретила его в прихожей, передала коробку с инструментами, старый свитер. Спросила, как дела на работе. Спокойно, ровно. Ни упрёка, ни слёз. Он тогда подумал: «Ну вот, всё по-хорошему». И ушёл довольный.
Сейчас он нажал вызов.
Гудки тянулись бесконечно. Наконец ответила.
– Слушаю, – голос Ольги звучал устало, но ровно.
– Оль, это я. Нам поговорить надо.
– Говори.
– Ты зачем иск подала? Мы же договорились: квартира остаётся мне, ты забираешь машину и гараж. Я даже не спорил.
– Это ты договорился, Денис. Я не подписывала никакого соглашения.
– Но ты же не возражала! – он повысил голос. – Сказала – забирай, мне ничего не надо. Я поверил!
– Значит, зря поверил.
Нина Петровна подалась вперёд, замахала руками: дай трубку, дай! Денис прикрыл микрофон ладонью.
– Мам, погоди.
– Дай сюда! – свекровь выхватила телефон. – Ольга, ты что творишь? Совесть у тебя есть? Мы тебя в дом приняли, с ребёнком нянчились, а ты нас по судам таскать собралась? Денис – муж тебе был, отец твоей дочери! Как ты можешь?
В трубке повисла тишина. Потом Ольга заговорила – так же спокойно, как всегда.
– Нина Петровна, вы правда хотите при дочери обсуждать, кто кому должен? Маша рядом, она всё слышит.
Свекровь опешила, бросила взгляд на Дениса. Тот выхватил телефон.
– Оль, давай встретимся. Без адвокатов, без суда. Поговорим по-человечески.
– Зачем? Ты уже всё сказал в суде, когда подавал на развод. Написал, что спора об имуществе нет. Я не стала возражать, дала тебе возможность оформить квартиру на себя. Думала, одумаешься.
– О чём?
– О том, что у тебя, кроме этой квартиры, ничего нет. Ни работы нормальной, ни уважения к себе. Я восемь лет ждала, Денис. Восемь лет верила, что ты станешь мужчиной. Не стал.
– Оль, при чём тут это? Квартира – не твоя заслуга, её мама деньгами закрывала! Ты бы без нас ипотеку не потянула!
– Я её и так не тянула. Я работала на двух работах, пока ты с друзьями пиво пил. Мама твоя внесла четыреста тысяч – материнский капитал за Машу. Я не против, пусть заберёт эти деньги. Но квартира – моя. По документам моя.
– По каким документам? – Денис уже не сдерживал раздражение. – Ты что, дарственную нашла? Она же недействительна, сроки вышли!
– Недействительна? – в голосе Ольги впервые мелькнула усмешка. – Ты юрист? Нет. А я на всякий случай проконсультировалась. Договор дарения, заверенный нотариусом, – это не соглашение о разделе имущества. Для него нет срока давности. Пока даритель жив и не оспорил сделку, она действительна. А твоя мама жива. И оспаривать не собирается, потому что пять лет назад сама мне эту квартиру подарила.
– Мама тебе долю подарила, а не всю квартиру! – выкрикнул Денис.
– Долю? Открой договор. Там написано: доля в праве общей долевой собственности на квартиру. В твоей выписке из реестра сейчас указано, что у тебя – сто процентов. А по документам, которые лежат у меня, у твоей матери была доля, которую она подарила мне. Получается, ты оформил на себя то, что тебе не принадлежало.
Денис замолчал. Он не читал тот договор дарения. Мать тогда принесла бумаги, сунула ему под нос: «Подпиши, что не возражаешь». Он подмахнул, даже не вчитываясь. Ему было плевать, кому там мать долю дарит. Главное, что скандал утих, Ольга осталась, мать оттаяла.
– Короче, Денис, – голос Ольги стал жёстче. – В суд я подала. Будем разбираться по закону. Если хотите мировую – я готова обсудить компенсацию за материнский капитал и ваши вложения. Но квартиру я оставлю себе. Для Маши.
– Для Маши? – он усмехнулся. – Ты просто мстишь, Оля. Тебе не квартира нужна, а чтобы мы с матерью унижались.
– Думай как хочешь, – она вздохнула. – Мне пора. Маша уроки не сделала.
Сбросила.
Денис уставился на погасший экран. Свекровь сидела ни жива ни мертва.
– Что она сказала? Про компенсацию? Деньги вернёт?
– Вернёт, говорит. Четыреста тысяч.
– А квартира? – голос Нины Петровны дрогнул. – Неужели она отсудит?
Иван Степанович взял куртку.
– Поехали домой. Тут сейчас ничего не решим. Денис, ты адвоката найди. Пусть документы посмотрит. А мы с матерью завтра к Ольге съездим, поговорим по-хорошему. Может, уговорим.
– Не надо к ней ехать, – Денис опустился на стул. – Она нас на порог не пустит.
– Пустит, – Иван Степанович надевал шапку. – Она баба умная. Лишнего скандала не захочет. Тем более при Маше.
Они ушли. Денис остался один. В квартире пахло остывшим чаем и пылью. Он обвёл взглядом комнату, где они с Ольгой прожили пять лет. Вон на том подоконнике она ставила цветы. Вон на стене висели Машины рисунки. Сейчас стена голая, на обоях остались светлые квадраты. В углу валялась забытая Машина игрушка – резиновый заяц с оторванным ухом.
Денис поднял зайца, покрутил в руках. Вспомнил, как покупал его три года назад в киоске у метро. Ольга тогда попросила: «Купи дочке зайку, у неё день рождения». Он купил, но опоздал на праздник – завис с друзьями в гараже. Ольга встретила молча, взяла игрушку, положила Маше под подушку. И ни слова упрёка.
Он сжал зайца в кулаке.
– Почему ты молчала? – спросил он пустоту. – Почему не сказала раньше?
Но ответа не было.
Ольга сидела на кухне у матери. Перед ней на столе лежал тот самый конверт. Жёлтый, засаленный по углам, с типографским штампом МФЦ и синей печатью нотариуса. Пять лет он пролежал в ящике её письменного стола, переезжая с полки на полку, с квартиры на квартиру. Она вынимала его раз в год, перечитывала, смотрела на подпись свекрови и свою собственную. И каждый раз убирала обратно.
– Мам, чай будешь? – мать, Елена Васильевна, поставила чайник.
– Не хочу.
– Опять на сердце тяжесть?
Ольга покачала головой. Она не рассказывала матери про иск. Знала: мать начнёт переживать, уговаривать не связываться, простить, отпустить. Елена Васильевна всю жизнь прожила с установкой: «лишь бы не скандалить, лишь бы люди добрые не осудили». Ольга устала от этой установки. Восемь лет брака она старалась быть удобной. Не спорить, не требовать, не напоминать. И к чему это привело? К тому, что муж перестал её замечать, свекровь села на голову, а собственную квартиру пришлось отвоёвывать через суд.
– Мам, я подала на развод, – сказала она в тот вечер три месяца назад.
Мать всплеснула руками, всплакнула, но быстро смирилась. Спросила только: «А как же квартира? Ты останешься ни с чем?» Ольга тогда пожала плечами: «Разберёмся». И не стала рассказывать про конверт.
Теперь придётся.
– Мам, помнишь, пять лет назад мы с Денисом чуть не развелись?
Елена Васильевна кивнула. Она помнила. Ольга тогда приехала с Машей, маленькой ещё, двухлетней, и сказала: «Ухожу от него». Прожила у матери два месяца. Потом приехала Нина Петровна, долго шепталась с Еленой Васильевной на кухне, потом ушла к Ольге в комнату. О чём они говорили, Ольга не рассказывала. Но через неделю Ольга собрала вещи и вернулась к мужу.
– Тогда свекровь принесла мне договор дарения, – Ольга развернула конверт. – Написала, что дарит мне свою долю в квартире. Чтобы Денис знал: я – хозяйка, и без меня он ничего не сделает.
Мать взяла бумагу, нацепила очки. Долго вглядывалась в строчки.
– И что? Ты зарегистрировала?
– Да. Я пошла в МФЦ и подала на регистрацию. Через месяц получила выписку: я – собственник одной второй доли. А вторая половина была у Дениса.
– Так вы же вместе ипотеку платили, вам квартиру в общую совместную оформляли. Как у тебя доля появилась?
– У нас была совместная собственность без выделения долей. Когда мать Дениса внесла маткапитал, она стала третьим собственником. Потом она подарила мне свою долю. Формально я получила её в дар. Это личное имущество, не совместное.
Елена Васильевна сняла очки, посмотрела на дочь.
– И ты всё это время знала, что у тебя есть половина квартиры? Зачем же ты согласилась, чтобы Денис оформил на себя?
– Я не соглашалась. Я просто не возражала. Когда он подал документы на перераспределение долей, я подписала. Думала, может, одумается. Вдруг поймёт, что я не вещь, что со мной надо считаться. Но он подписал и даже не спросил, не против ли я. Просто принёс бумагу и сказал: «Распишись, тут надо».
– И ты расписалась?
– Да. Потому что знала: у меня есть дарственная. Если что, я могу оспорить. Пусть думает, что победил. Я подожду.
– Чего ты ждала, доча?
Ольга подняла глаза на мать. В них стояла усталость.
– Я ждала, пока он станет другим. Пока поймёт, что семья – это не когда мама всё решает, а жена терпит. Пока перестанет быть маменькиным сынком. Глупо, да? Взрослая баба, а верила в чудеса.
Елена Васильевна вздохнула.
– А он не стал.
– Не стал. Когда разводились, даже не спросил, как мы с Машей будем жить. Забрал квартиру, машину, гараж. Мне оставил старый диван и посудомойку. Сказал: «Ты же понимаешь, мама помогала, ей виднее, как имущество делить». Я поняла: если сейчас не отвоюю квартиру, потом будет поздно. Мать его очухается, наймёт адвоката, начнёт дарственную оспаривать. Пока она растеряна, пока Денис в панике – мой шанс.
– А если они подадут встречный иск?
– Пусть подают. У нотариуса хранится экземпляр договора. Там подпись Нины Петровны, подпись Дениса – он как супруг подтверждал, что не против сделки. Они пять лет ничего не оспаривали. Суд спросит: почему раньше молчали? Ответят: не знали. А дарственная зарегистрирована, я собственник. Им придётся доказывать, что сделка недействительна. А основание? Обман? Заблуждение? Нина Петровна сама пришла к нотариусу, сама диктовала текст. Никто её не обманывал.
– Ой, доча, боюсь я за тебя, – мать покачала головой. – Свяжешься с ними – они тебе всю кровь выпьют.
– Уже выпили, мам. Обратно не вольёшь. Теперь только вперёд.
Ольга убрала договор в конверт, конверт – в сумку. Взяла телефон, набрала номер.
– Алло, Лена? Привет. Ты не занята? Мне нужна консультация. По семейному праву.
Лена была её подругой ещё с института, работала юристом в небольшой фирме. Выслушала сбивчивый рассказ Ольги, задала несколько уточняющих вопросов, попросила прислать сканы документов.
– Оль, у тебя очень сильная позиция, – сказала она через час, перезвонив. – Договор дарения оформлен надлежащим образом, зарегистрирован в Росреестре. То, что бывший муж без твоего ведома переоформил квартиру на себя, – это незаконно. Ты имеешь право требовать возврата имущества в собственность. Подавай иск о признании права собственности, истребовании имущества из чужого незаконного владения. Я помогу составить.
– А они могут оспорить дарственную?
– Могут. Но шансов мало. Срок исковой давности по оспоримым сделкам – один год. Даритель узнал о нарушении своего права в момент подписания договора, потому что сама его подписывала. Если бы она считала, что её обманули, должна была подать в суд в течение года. Пять лет прошло – срок пропущен. Можно, конечно, попробовать восстановить, но нужны веские причины. Болезнь, беспомощность, долгое отсутствие. А она здорова, ходит, разговаривает. Суд откажет.
– А Денис? Он же оформил квартиру на себя.
– Это отдельная история. Он внёс изменения в реестр на основании твоего заявления. Ты добровольно подписала документы? Подписала. Значит, ты согласилась на перераспределение долей. Но если ты докажешь, что дарственная на тебя была зарегистрирована раньше, чем Денис оформил право, то его регистрация – ошибка. Подавай иск, суд отменит запись и восстановит твою долю. А дальше можешь требовать выдела своей доли в натуре или продавать квартиру с выплатой ему компенсации.
Ольга слушала и чувствовала, как тяжесть отпускает плечи. Всё не зря. Пять лет молчания, пять лет ожидания – не напрасны.
– Спасибо, Лен. Я пришлю документы завтра.
– Оль, только учти: процесс затянется. Они будут тянуть, подавать апелляции, жалобы. Готова?
– Готова. Мне терять нечего. Кроме этой квартиры.
Она положила трубку. За окном стемнело. Мать включила свет на кухне, поставила на стол тарелку с пирожками.
– Иди поешь, доча. Завтра новый день.
Ольга подошла к окну. На стекле дрожали капли дождя. В отражении она увидела своё лицо – усталое, постаревшее за последние годы. Но в глазах уже не было той покорной тишины, которая держала её в браке восемь лет.
– Мам, а знаешь, – сказала она, не оборачиваясь. – Я ведь не мстить хочу. Я просто хочу, чтобы у Маши был дом. Не съёмная квартира, не углы у чужих людей, а свой. Чтобы она знала: это её комната, её стены, её будущее.
– Будет, доча. Всё у вас будет.
Ольга кивнула. Достала телефон, открыла заметки. Начала писать текст искового заявления. Пальцы двигались медленно, она сверялась с документами, перечитывала каждую фразу.
В коридоре завозилась Маша.
– Мам, я спать хочу!
– Иди, мой руки, я сейчас приду.
Девочка прошлёпала босыми ногами в ванную. Ольга отложила телефон, пошла укладывать дочь. Маша свернулась калачиком под одеялом, прижалась к матери.
– Мам, а мы когда домой поедем? К папе?
Ольга замерла. Погладила дочку по голове.
– Мы уже дома, малыш.
– А папа где?
– Папа... он теперь отдельно живёт.
– А к нам придёт?
– Не знаю, Маш. Может быть.
Девочка вздохнула, закрыла глаза.
– А квартира наша? Которая с большими окнами?
– Наша, – тихо ответила Ольга. – Обязательно наша.
Она сидела у кровати, пока дыхание дочери не стало ровным и глубоким. Потом вернулась на кухню, села за стол. Взяла конверт. Оттуда, кроме договора, выпала старая фотография. Ольга подняла её. На снимке – они втроём: Денис, она и годовалая Маша. Денис улыбается, держит дочку на руках, она смотрит на них и смеётся.
Ольга повертела фото в пальцах. Сунула обратно в конверт, заклеила.
Телефон мигнул – сообщение от Лены с проектом иска. Ольга открыла, пробежала глазами текст. Завтра отправит в суд. Послезавтра – повестка. А там – двадцатое марта.
Она посмотрела на календарь, висящий на стене. До двадцатого марта оставалось тридцать шесть дней.
Тридцать шесть дней тишины перед грозой.
Февраль в этом году выдался тяжёлым. Снег мело почти каждую ночь, дворники не успевали чистить дорожки, и к подъезду приходилось пробираться по колено в белой каше. Нина Петровна стояла у окна в своей хрущёвке, смотрела, как соседский кот перебирает лапами по сугробу, и думала об одном: через две недели суд.
С того дня, как Ольга ушла, хлопнув дверью, прошло двадцать три дня. Двадцать три дня бессонницы, валидола под язык и бесконечных звонков сыну. Денис сначала отвечал, потом стал сбрасывать, потом и вовсе перестал брать трубку. Приезжал раз в неделю, сидел на кухне, молча пил чай и уезжал.
— Ты бы поговорила с ним по-человечески, — Иван Степанович перебирал в ящике старые квитанции. — Вон как почернел парень. Работу, говорит, скоро потеряет, начальник уже три выговора выписал.
— А я при чём? — Нина Петровна дёрнула плечом. — Сам виноват. Я ему говорила: не женись на ней, не нашего круга девица. Из простой семьи, без связей, без приданого. Нет, упёрся: люблю, женюсь. Дождался.
— Ты бы поменьше тогда в их семью лезла, — Иван Степанович отложил квитанции. — Может, и жили бы до сих пор.
— Я лезла? Я, значит, лезла? А кто ипотеку помогал закрывать? Кто маткапитал отдал? Я всю жизнь на трёх работах вкалывала, чтобы сыну квартиру оставить, а теперь выходит, что я чужим людям её подарила!
— Сама и подарила. Кто тебя за руку тянул дарственную писать?
— Я думала... — голос Нины Петровны дрогнул. — Думала, она оценит. Думала, привяжется к дому, к семье, не убежит при первой ссоре. А она, оказывается, всё это время план составляла. Как квартиру отжать да нас на улицу выставить.
— Не отжать, а вернуть, — Иван Степанович поправил очки. — По документам-то она хозяйка. А Денис сейчас кто? Временный управляющий? Самозванец?
Нина Петровна промолчала. Она уже десять раз прокрутила в голове тот день, когда поехала в МФЦ. Скандал с Денисом был жуткий: он тогда без спроса взял её машину, поехал с друзьями на рыбалку, попал в аварию. Машина — всмятку, Денис — в травмпункт с сотрясением. Она примчалась в больницу, а он, лежа на каталке, огрызался: «Не лезь, сама разберусь, ты мне не указ». Она тогда выскочила в коридор и разревелась. Рядом оказалась Ольга — тихая, спокойная, с двухлетней Машей на руках. Ольга взяла свекровь за локоть, отвела в буфет, купила чай и сказала: «Не плачьте, мам. Всё наладится».
И Нина Петровна поверила. Поверила, что невестка — опора, что она не бросит, не предаст. И в порыве благодарности, смешанной с обидой на сына, она поехала к нотариусу. «Пусть знает, — думала она, — что не он тут хозяин, а она. Пусть почувствует себя нужной». Нотариус долго объяснял последствия, зачитывал договор, спрашивал, точно ли она понимает, что делает. Она кивала и подписывала. И Денис тогда подписал — как супруг дарителя, подтверждая, что не против сделки. Он был злой на мать, плевать ему было на какие-то доли. Лишь бы отвязалась.
А теперь этот договор лежал у Ольги, и Нина Петровна понятия не имела, как его отозвать.
— Адвоката надо нанять, — сказала она мужу. — Пусть ищет, за что зацепиться. Может, договор недействительный? Может, она нас обманула?
— Чем обманула? — Иван Степанович устало потёр переносицу. — Ты сама пошла, сама подписала, сама в реестр подала. Кто тебя заставлял?
— Я по глупости! По доброте душевной! А она этим воспользовалась.
— Воспользовалась, — согласился Иван Степанович. — Потому что ты ей эту возможность дала. И Денис дал. Вы оба Ольгу за дурочку держали, думали, стерпит, проглотит, ручкой помашет на прощание. А она не стерпела. И правильно сделала.
— Ты на чьей стороне? — Нина Петровна вскинулась.
— Я на стороне справедливости, Нин. А справедливость сейчас — на стороне Ольги. У неё документы. У нас — только амбиции. С ними в суд не ходят.
В прихожей зазвенел звонок. Нина Петровна вздрогнула, посмотрела на мужа. Иван Степанович пошёл открывать.
На пороге стоял Денис. Бледный, небритый, в старой куртке, которую обещал выкинуть ещё прошлой осенью. Он молча скинул ботинки, прошёл на кухню, сел на табурет.
— Я был у юриста, — сказал он без предисловий. — Вчера целый день проторчал в консультации.
— Ну и что? — Нина Петровна подалась вперёд. — Что он сказал?
Денис помолчал. Достал из кармана помятый лист бумаги, развернул, положил на стол.
— Это копия договора дарения. Мне юрист дал образец, чтобы я сравнил. Мам, у тебя остался твой экземпляр?
Нина Петровна замерла. Она шарила в ящиках стола уже три недели, но договора не было. Она помнила, что брала с собой в МФЦ какую-то папку, но куда дела потом — хоть убей, не могла вспомнить.
— Потеряла, — выдохнула она. — Наверное, когда переезжали с дачи, в суете…
— Значит, у Ольги единственный экземпляр, — Денис сжал лист в кулаке. — Кроме того, который у нотариуса хранится.
— А нотариус нам даст?
— Нет, мам. Нотариус выдаёт копии только участникам сделки. Ольга — участник. Ты — участник. Можешь запросить, это твоё право.
— Я схожу, — закивала Нина Петровна. — Завтра же пойду.
— Поздно, — Денис поднял глаза. — Суд через две недели. Мы не успеем подготовить встречный иск. А если и подадим, судья скажет: почему пять лет молчали? Где доказательства, что договор недействителен? У Ольги регистрация права. У неё выписка из реестра пятилетней давности. У неё нотариально заверенный договор. А у нас что?
Он обвёл взглядом кухню. Старый холодильник, рассохшийся гарнитур, выцветшие занавески. У них не было ничего, кроме обид и чувства собственной правоты.
— Юрист сказал, — продолжил Денис, — что есть только один способ оспорить дарственную. Доказать, что сделка была мнимой или совершённой под влиянием заблуждения. Например, если мы покажем, что ты не собиралась дарить квартиру насовсем, а просто хотела меня проучить. И что Ольга об этом знала.
— Знала! — воскликнула Нина Петровна. — Конечно, знала! Я ей тогда сказала: «Это чтоб Дениска нос не задирал. Поживёт с моё — вернём как было».
— Ты ей это сказала? — Денис подался вперёд. — При свидетелях?
Нина Петровна задумалась. При свидетелях? Она говорила это на кухне, когда Ольга мыла посуду. Рядом никого не было. Потом, кажется, повторяла при Иване Степановиче, но он тогда вышел курить и вряд ли слышал.
— При Денисе, — неуверенно сказала она. — Ты же слышал?
— Я не слышал, — Денис покачал головой. — Я вообще не слушал. Мне было плевать.
— Значит, не докажем, — подвёл итог Иван Степанович. — Слова — не документы. А документы у Ольги.
Денис опустил голову. Он не спал трое суток. Всё прокручивал в голове последние месяцы, искал момент, где можно было всё исправить. Наверное, ещё тогда, в сентябре, когда Ольга впервые заговорила о разводе. Она не кричала, не била посуду. Просто сказала: «Денис, я устала. Ты меня не слышишь, не видишь, не замечаешь. Я для тебя — функция. Мать твоего ребёнка, домработница, удобный диван. Человеком я быть устала».
Он тогда отмахнулся. Подумал: перебесится, никуда не денется. Куда ей идти? С ребёнком, без работы, без жилья? Да и квартира оформлена на него, она это знает. Не решится.
А она решилась.
— Надо с ней поговорить, — сказал Денис. — По-человечески. Без адвокатов, без суда. Предложить деньги. Много денег.
— Откуда у тебя много денег? — Иван Степанович усмехнулся. — Кредит возьмёшь? Так тебе уже и так ползарплаты на алименты уходит.
— Квартиру продам.
— Какую квартиру? Ту, которую ещё не отсудили?
Денис закусил губу. Отец был прав. Продавать нечего. Он уже разместил объявление на сайтах, но риелторы, узнав о судебном споре, отказывались браться. «С обременением никто не купит, Денис Андреевич. Сначала решите вопрос с собственностью, потом приходите».
— Я к ней съезжу, — сказал он. — Завтра с утра.
— Не пустит, — отрезала Нина Петровна. — Она же тебя на порог не пустила, когда мы с отцом приезжали.
— Вы приезжали? — Денис уставился на мать. — Когда?
— На прошлой неделе. Думали, по-хорошему уговорим. Она даже дверь не открыла. Сказала в домофон: «Разговариваю только через суд или через адвоката». И всё. Я ей про Машу, про внучку, а она — короткие гудки.
Денис молчал. Он не знал, что родители ездили к Ольге. Злость поднялась изнутри, горячая, липкая. Они всё лезут, всё пытаются за него решить. И каждый раз делают только хуже.
— Больше никуда не ездите, — глухо сказал он. — Я сам.
Ольга вернулась с работы в половине девятого. Маша сидела у соседки, смотрела мультики и капризничала — хотела спать, но ждала маму. Ольга забрала дочку, поднялась на свой этаж, открыла дверь.
В квартире пахло сыростью. Она давно заметила, что после ухода Дениса дом стал другим — холоднее, тише, будто вымер. Она включала свет во всех комнатах, грела чайник, садилась с ноутбуком за кухонный стол. Работы было много. Она устроилась бухгалтером в небольшую фирму, платили немного, зато график позволял забирать Машу из садика.
Дочь уснула быстро — устала за день, набегалась во дворе с подружками. Ольга укрыла её одеялом, поцеловала в макушку и вернулась на кухню.
На столе лежал конверт. Тот самый. Она брала его каждый вечер, перечитывала договор, проверяла даты, подписи, печати. Всё было в порядке. Двадцатое марта приближалось неумолимо.
Телефон завибрировал. Она посмотрела на экран: Денис.
Ольга не брала трубку три минуты. Потом нажала зелёную кнопку.
— Слушаю.
— Оль, привет. Не спишь?
— Нет.
— Мне надо поговорить. Очень. Можно я приеду?
— Зачем?
— Просто поговорить. Без скандалов, без претензий. Я один. Мать не беру.
Ольга молчала. Смотрела в окно на тёмный двор. Где-то там, на детской площадке, они гуляли с Машей прошлым летом. Денис тогда обещал починить качели, но так и не починил.
— Приезжай, — сказала она. — Только не поздно. Маша спит.
Он приехал через сорок минут. Ольга открыла дверь, посторонилась, пропуская в прихожую. Денис топтался на пороге, не решаясь разуться.
— Проходи, — она отвернулась, пошла на кухню. — Чай будешь?
— Давай.
Она включила чайник. Достала две кружки, сахарницу, пачку печенья. Денис сел на тот же стул, где сидел сотни раз, когда они ещё были семьёй. Оглядел кухню. Всё осталось по-прежнему. Только фотографий на холодильнике не было.
— Как Маша? — спросил он.
— Нормально. В садик ходит, по выходным к бабушке ездит.
— Соскучилась по мне?
Ольга помолчала. Налила кипяток в заварник.
— Спрашивает иногда. Я говорю: папа работает, у папы дела. Ты бы позвонил ей. Не мне — ей.
— Позвоню, — Денис опустил глаза. — Обязательно позвоню.
Он взял кружку, сжал пальцами горячие стенки. Не знал, с чего начать. Ольга сидела напротив, смотрела в окно, не на него.
— Оль, зачем ты это делаешь? — выдохнул он. — Мы же могли по-хорошему разойтись. Я тебе машину оставил, гараж. Ты сама согласилась.
— Я не соглашалась, — она повернулась. — Я устала спорить. Ты принёс бумагу и сказал: распишись. Ты не спрашивал, согласна я или нет. Ты поставил меня перед фактом. Как всю жизнь ставил.
— Но ты же могла отказаться! Сказать: нет, Денис, давай делить пополам, давай по закону. А ты подписала и молчала. Зачем?
Ольга отставила кружку. Посмотрела ему прямо в глаза.
— А ты бы услышал? Ты когда-нибудь слышал, что я говорю? Восемь лет я просила: обрати на меня внимание, побудь с семьёй, не пропадай с друзьями. Ты слышал? Нет. Ты делал что хотел. Я была удобной. Я не пилила, не скандалила, не требовала. Ты привык, что так будет всегда.
— Я не знал, — он покачал головой. — Думал, у нас всё нормально.
— Нормально — это когда муж и жена разговаривают. Делятся проблемами, вместе решают, куда поехать в отпуск, какие обои купить в детскую. А у нас что было? Ты уходил с утра, возвращался поздно. Я спрашивала: как дела? Ты отвечал: нормально. И утыкался в телефон. Восемь лет, Денис. Я ждала восемь лет, когда ты станешь взрослым.
Он молчал. В кружке остывал чай. За окном ветер гнал по стеклу мокрый снег.
— А дарственная? — спросил он тихо. — Ты специально её хранила?
— Специально, — Ольга не отвела взгляда. — Когда твоя мама принесла этот договор, я думала: вот оно, началось. Сейчас она меня проверяет. Сейчас скажет: я пошутила, верни бумаги. Но она не сказала. И я пошла в МФЦ и зарегистрировала сделку. Не потому, что хотела отобрать у тебя квартиру. А потому что впервые за два года брака кто-то из вашей семьи признал, что я имею право на что-то своё.
— Это была мамина доля, а не моя. Ты же знаешь, я свою долю не дарил.
— Знаю. Но когда вы с матерью решали, что мне оставить при разводе, ты даже не вспомнил, что у меня есть документ. Ты просто вычеркнул меня из собственников. Решил, что я исчезну, смирюсь, растворюсь. А я не растворилась.
Денис сжал кружку так, что побелели костяшки.
— И что теперь? Ты хочешь оставить меня на улице? Мать на старости лет без угла?
— Твоя мать живёт в своей квартире. А эта квартира — не твоя и не её. Она моя. По документам. Я её не отбирала, мне её подарили.
— Подарили, потому что мама хотела тебя привязать! Думала, если ты станешь собственницей — не уйдёшь! Это была не благотворительность, Оля. Это была манипуляция.
— Я знаю, — Ольга кивнула. — Я всегда это знала. Но сделка от этого не перестала быть сделкой. Ваша мама — взрослый дееспособный человек. Она подписала договор, заверила у нотариуса, подала на регистрацию. Пять лет ни разу не заикнулась, что хочет его отозвать. Значит, её всё устраивало.
— А сейчас не устраивает.
— Сейчас она поняла, что прогадала. Но это её проблемы, не мои.
Денис отодвинул кружку. Посмотрел на Ольгу долгим взглядом, словно видел впервые.
— Ты изменилась, — сказал он. — Раньше ты такой не была.
— Раньше я тебя любила, — она сказала это ровно, без надрыва. — А любовь — это когда терпишь, ждёшь, надеешься. Потом любовь прошла. И я увидела всё как есть.
— И что ты видишь?
— Я вижу мужчину, который в сорок лет не научился нести ответственность. Который бежит к маме при первой трудности. Который уверен, что мир ему должен по умолчанию. Ты не злой, Денис. Ты просто инфантильный. А с этим я бороться устала.
Он хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что она была права. Во всём права.
— Что мне сделать, чтобы ты отозвала иск? — спросил он тихо.
— Ничего. Я его не отзову.
— Я заплачу. Назовёшь сумму — найду деньги.
— Дело не в деньгах.
— А в чём?
Ольга встала, подошла к окну. Снег всё шёл, крупный, липкий, февральский.
— Я хочу, чтобы у Маши был дом, — сказала она, не оборачиваясь. — Не съёмный, не временный, не «папин, но мы там только гости». Свой. Чтобы она знала: эти стены, этот двор, эта школа — всё её. Я хочу дать ей то, чего у меня самой никогда не было.
— У тебя было детство, — растерянно сказал Денис.
— У меня были съёмные квартиры. Каждые полгода — переезд. Чужие обои, чужая мебель, запах чужих людей. Мать работала сутками, отца я не знала. Я поклялась себе, что у моего ребёнка будет иначе. А ты эту клятву едва не разрушил.
Она повернулась. В глазах её стояли слёзы, но голос оставался твёрдым.
— Ты даже не спросил, куда мы пойдём после развода. Тебе было всё равно. Главное — квартира. Твоя квартира. А мы с Машей — съёмное жильё, временное, чужое. Ты считаешь это справедливым?
Денис молчал. Он не знал, что она снимает квартиру. Думал, уехала к матери, поживёт немного и остепенится. Оказывается, нет.
— Я помогу, — выдавил он. — Буду платить за съём, если надо.
— Не надо, — Ольга покачала головой. — Я сама. Я уже всё решила.
— Оля…
— Уходи, Денис. Поздно уже. Машу разбудишь.
Он встал, медленно, будто поднимал на плечи непосильный груз. Прошёл в прихожую, обулся. На пороге остановился.
— А если я изменюсь? — спросил он в спину. — Если докажу, что могу быть другим? Ты дашь мне шанс?
Ольга стояла в дверях кухни. Свет из комнаты падал на её лицо, высвечивая ранние морщины у глаз, седые нити в тёмных волосах. Он не замечал их раньше. Наверное, просто не смотрел.
— Денис, — сказала она устало. — Ты опять спрашиваешь у меня разрешения. Опять ждёшь, что я решу за тебя. А должен сам.
Она закрыла дверь. Денис постоял на лестничной клетке, слушая, как затихают шаги за дверью. Потом медленно побрёл к лифту.
На улице мело. Он шёл к машине, проваливаясь в сугробы, и вдруг понял: он даже не спросил про дочку. Как она выросла, что любит, какие мультики смотрит. Он не знал свою дочь. И не знал свою жену. Восемь лет он жил с чужими людьми и даже не заметил этого.
Нина Петровна не спала вторую ночь. Лежала на диване, смотрела в потолок и слушала, как за стеной посапывает Иван Степанович. В голове крутилась одна и та же мысль: как она дожила до такого позора.
Утром она встала раньше мужа, сварила кофе, но пить не стала. Надела выходное пальто, повязала платок, взяла сумку.
— Ты куда? — спросил Иван Степанович, появляясь на кухне.
— К нотариусу. Скажу, что заблуждалась, что меня обманули. Пусть аннулирует договор.
— Не аннулирует. Идиотка ты, Нинка.
— Пусть не аннулирует. Я хотя бы попробую.
Она ушла, хлопнув дверью. Иван Степанович вздохнул, налил себе остывший кофе. В голове стучало, сердце побаливало. Он знал: ничем хорошим этот поход не кончится.
Нина Петровна приехала в нотариальную контору к десяти утра. Секретарь долго листала записи, потом сказала: нотариус Иванова Людмила Сергеевна принимает по вторникам и четвергам. Сегодня среда.
— А когда она будет?
— Во вторник. Записаться?
— Запишите, — Нина Петровна продиктовала паспортные данные. — А можно копию договора получить? Я участник сделки.
Секретарь покачала головой.
— Договор дарения. Нотариус выдаёт копии только при личном обращении. Приходите во вторник.
Нина Петровна вышла на улицу. Сидела на лавочке у подъезда, смотрела на прохожих. Мамы с колясками, пенсионеры с сумками-тележками, студенты с телефонами. Жизнь шла своим чередом, а у неё всё остановилось. Дочь звонит редко, сын не берёт трубку, внучка — чужая, не её. И квартира, которую она копила двадцать лет, уплывает в чужие руки.
Она достала телефон, набрала номер Дениса.
— Алло, мам, — голос сына звучал глухо, будто издалека.
— Денис, я была у нотариуса. Во вторник получу копию договора. Что дальше делать?
— Ничего, мам. Уже ничего.
— Как ничего? Мы будем бороться! Я не отдам ей квартиру!
— Мам, — Денис вздохнул. — Это не её квартира. Это наша. Только мы её уже потеряли. Пять лет назад. А теперь поздно бегать.
Нина Петровна заплакала. Прямо на лавочке, при всех, не стесняясь.
— За что, Денис? За что нам это?
— За то, мам, что мы никого, кроме себя, не видели. И Ольгу не видели. И Машу. Они для нас как мебель были. А мебель не умеет прощать.
Он положил трубку. Нина Петровна сидела, сжимая телефон в руках. Рядом присела пожилая женщина, посмотрела с сочувствием.
— Внучка? — спросила.
— Невестка, — выдохнула Нина Петровна. — Квартиру отсудить хочет.
— А вы адвоката наняли?
— Нет ещё.
— Наймите, милая. Без адвоката сейчас никак.
Нина Петровна кивнула. Вытерла слёзы платком. Встала, поправила пальто.
— Найму, — сказала она. — Обязательно найму.
Она пошла к остановке. В сумке лежала визитка юриста, которую ей сунул Денис неделю назад. Она тогда отмахнулась: «Не нужны мне ваши адвокаты, сами разберёмся». Теперь визитка грела руку сквозь подкладку.
Вечером она позвонила по указанному номеру. Сухой мужской голос назначил встречу на пятницу. Тысяча рублей за консультацию.
— Приду, — сказала Нина Петровна. — Запишите меня.
Она положила трубку и долго сидела в тишине. Иван Степанович смотрел телевизор, делая вид, что не замечает её состояния. За окном валил снег. Март будет холодным. И суд будет холодным. И жизнь дальше — холодная.
Она вдруг отчётливо поняла: даже если они выиграют этот суд, даже если Ольга останется ни с чем — легче не станет. Потому что правда не на их стороне. И дочь она потеряла. И внучку. И уважение к себе, которое копила всю жизнь, рассыпалось в один день.
Нина Петровна закрыла глаза. Ей показалось, что она слышит голос Ольги. Не вчерашний, жёсткий, а тот, давний, из больничного буфета: «Не плачьте, мам. Всё наладится».
Не наладилось. И уже не наладится никогда.
Двадцатое марта выдалось серым и ветреным. С ночи небо затянуло тяжёлыми тучами, к утру пошёл дождь вперемешку со снегом — мартовская каша, которая делает дороги скользкими, а настроение невыносимым. Денис стоял у окна в коридоре суда, смотрел, как редкие прохожие перепрыгивают лужи, и чувствовал, как внутри разрастается холодная пустота.
— Денис, не трясись ты так, — Нина Петровна сидела на скамье, теребила платок. — Адвокат сказал, у нас неплохие шансы.
— Какие шансы, мам? — он не обернулся. — Ты сама слышала, что он говорил. Срок исковой давности пропущен. Сделку оспорить почти невозможно.
— Но она же нас обманула! — в голосе матери привычно зазвенела истерика. — Сказала, что порвала договор! Это же мошенничество!
— Это не мошенничество, — Иван Степанович поднялся со скамьи. — Она не говорила, что порвала. Она сказала «порвала», когда Денис спросил. Денис спросил — она ответила. Какое же это мошенничество? У неё договор был. Она его не уничтожала. Имела полное право хранить.
— Ты опять её защищаешь!
— Я правду говорю. От неё никуда не денешься.
Нина Петровна всхлипнула, отвернулась к стене. Адвокат, пожилой мужчина с усталыми глазами, листал документы в сторонке. Он уже предупредил: дело почти безнадёжное. Единственная зацепка — попытаться доказать, что Ольга ввела дарителя в заблуждение. Но доказательств нет. Нина Петровна клянётся, что говорила невестке о временном характере дарения, но подтвердить это не может. Денис не слышал. Иван Степанович не слышал. Свидетелей нет.
— Ветрова Ольга Игоревна, — объявила секретарь, выглянув из зала.
Ольга прошла мимо них, даже не взглянув. Следом за ней вошла молодая женщина с папкой — адвокат, подруга Лена. Нина Петровна проводила невестку ненавидящим взглядом, но та не обернулась.
Заседание длилось два часа. Судья — женщина лет пятидесяти, с гладким зачёсанным пучком — слушала внимательно, задавала вопросы, уточняла даты. Денис отвечал сбивчиво, путался в числах. Ольга, напротив, говорила спокойно, чётко, без лишних эмоций.
— Истица утверждает, что договор дарения был заключён ею под влиянием заблуждения, — судья посмотрела на Нину Петровну. — Поясните суду, в чём именно выразилось заблуждение.
— Я думала, это понарошку! — выпалила свекровь. — Думала, мы потом переоформим обратно. Она знала, что я не всерьёз!
— Откуда ответчица могла знать о ваших внутренних убеждениях? — судья приподняла бровь.
— Я ей говорила! Говорила: это пока Дениска не одумается, а там вернём как было.
— Вы можете подтвердить это документально, свидетельскими показаниями?
Нина Петровна замялась.
— Сын слышал… Денис, скажи!
Денис поднялся, побелевший.
— Я не помню, — выдавил он. — Возможно, мама что-то такое говорила, но я не придал значения.
— То есть вы не можете с уверенностью подтвердить факт осведомлённости ответчицы о временном характере сделки?
— Не могу, — он опустил голову.
Судья сделала пометку в деле. Перешла к следующему вопросу.
— Ответчица, у вас имеется оригинал договора дарения?
— Да, — Ольга достала из сумки конверт, подала секретарю. — Вот он. Нотариально заверен. Зарегистрирован в Росреестре пятого июля две тысячи двадцать первого года.
Судья изучила документ.
— Даритель, Нина Петровна, подтверждаете свою подпись?
— Моя, — глухо сказала свекровь. — Но я не понимала, что подписываю!
— Нотариус разъяснял вам правовые последствия сделки?
— Разъяснял, — она сжала губы. — Но я думала, это формальность.
— Подпись в графе «даритель» ваша?
— Моя.
— Подпись супруга дарителя, Дениса Андреевича, ваша? — судья повернулась к Денису.
— Моя, — он едва шевелил губами.
— В момент подписания договора вы, Денис Андреевич, также присутствовали у нотариуса?
— Да.
— Нотариус разъяснял вам, что вы подтверждаете согласие на отчуждение доли вашей матери в пользу вашей супруги?
— Разъяснял. Я всё слышал.
— Имели ли вы какие-либо возражения?
— Нет.
— Почему?
Денис молчал. Потом поднял глаза на Ольгу.
— Я думал, это ненадолго. Мама тогда была на меня злая, я не хотел с ней ссориться. Думал, пусть делает что хочет, потом разберёмся.
— Почему же вы не разобрались в течение пяти лет?
— Забыл. Думал, Ольга порвала договор. Она сказала, что порвала.
Судья посмотрела на Ольгу.
— Вы действительно говорили супругу, что уничтожили договор?
— Я сказала: «Зачем он мне?» — ровно ответила Ольга. — Я имела в виду, что он уже зарегистрирован, и бумажный экземпляр мне не нужен. Я не говорила, что порвала документ. Я сказала: «Я его порвала?» — переспросила, потому что не расслышала. Он решил, что я подтверждаю. Я не стала переубеждать.
— Почему?
— Потому что он сам не захотел вникать. Ему было проще поверить, что проблема исчезла. Я не обязана была развеивать его иллюзии.
Судья занесла показания в протокол.
Через час она удалилась в совещательную комнату. В коридоре стояла гнетущая тишина. Нина Петровна сидела ни жива ни мертва, Иван Степанович молча смотрел в пол. Денис ходил из угла в угол, натыкаясь на взгляды прохожих.
— Оль, — он подошёл к ней, когда Лена отошла к секретарю. — Ты правда хочешь оставить нас без всего?
— Денис, — она посмотрела на него устало. — У вас есть квартира родителей. У вас есть работа. У вас нет только моей квартиры. И это справедливо.
— Но мама…
— Твоя мама получит обратно свои четыреста тысяч. Я переведу их на счёт в течение недели после решения суда. Остальное — наше с тобой совместное имущество, но ты уже забрал машину и гараж. Я не претендую.
— А квартира?
— Квартира — моя личная собственность. Я её не делила, не отбирала. Мне её подарили.
Денис сжал кулаки.
— Это нечестно.
— Это законно, — она отвернулась.
Судья вернулась через сорок минут. Зачитала резолютивную часть решения:
— В удовлетворении исковых требований Нины Петровны к Ольге Игоревне о признании договора дарения недействительным отказать в полном объёме в связи с пропуском срока исковой давности и отсутствием доказательств заблуждения дарителя. Встречный иск Ольги Игоревны о признании права собственности на квартиру удовлетворить. Исключить из Единого государственного реестра недвижимости запись о праве собственности Дениса Андреевича. Восстановить запись о праве собственности Ольги Игоревны.
Нина Петровна вскрикнула, прижала ладони к лицу. Денис замер. Иван Степанович тяжело поднялся, положил руку жене на плечо.
— Пошли отсюда, — сказал он тихо. — Всё уже.
На улице хлестал дождь. Нина Петровна шла, не разбирая дороги, прямо по лужам. Денис догнал её, взял под руку.
— Мам, сядь в машину, промокнешь.
— Отстань, — она выдернула руку. — Из-за тебя всё. Из-за тебя, безвольного тряпку! Я для него старалась, жизнь положила, а он… он даже документы не проверил!
— Мам, прекрати.
— Не смей мне указывать! — она развернулась, ударила его кулаком в грудь. — Ты жену удержать не смог, квартиру удержать не смог! Кто ты вообще такой, Денис? Как ты жить дальше собираешься?
Он стоял под дождём, не защищаясь. Иван Степанович отдёрнул жену.
— Хватит! И так тошно. Сама всё заварила, сама и расхлёбывай. А на сыне злость срывать поздно.
Нина Петровна замерла. Посмотрела на мужа, на сына, на здание суда, откуда выходили люди. Вдруг осеклась, всхлипнула и пошла к машине, сгорбившись, маленькая, жалкая.
Денис остался стоять под дождём. Он смотрел на дверь суда, откуда должна была выйти Ольга. Но она не вышла — наверное, ждала, когда он уедет. Он постоял ещё минуту, потом сел в машину, включил дворники и долго смотрел на мутное стекло.
---
Через три дня Ольга получила выписку из Росреестра. Теперь она была единственным собственником. Квартира, которую она пять лет считала общей, стала её личной. Странное чувство — не радость, не торжество, а глухое спокойствие.
Маша вертелась рядом, пыталась заглянуть в бумагу.
— Мам, что это?
— Документ, доча. Теперь это наша квартира. Только наша.
— А папа? — девочка нахмурилась.
— Папа будет жить отдельно. Ты сможешь с ним видеться, когда захочешь. Но квартира — наша.
Маша подумала, кивнула.
— А у папы есть своя квартира?
— У папы есть квартира бабушки. Он будет жить там.
— А мы можем оставить эту квартиру? Она красивая.
— Можем, — Ольга погладила дочку по голове. — Но я думаю, мы её продадим и купим другую, побольше. Чтобы у тебя была своя комната.
— С розовыми обоями?
— С розовыми.
Маша улыбнулась и убежала играть. Ольга смотрела на неё и чувствовала, как отпускает напряжение последних месяцев. Всё закончилось. Начиналось что-то новое.
Она взяла телефон, набрала номер риелтора.
— Алло, Елена Викторовна? Это Ветрова. Помните, я говорила про продажу квартиры? Да, решение суда у меня на руках. Можем начинать.
Апрель выдался сухим и солнечным. Ольга ездила на просмотры, показывала квартиру потенциальным покупателям. Молодая пара с ребёнком, пожилой профессор, девушка-дизайнер — все они ходили по комнатам, трогали стены, открывали шкафы. Ольга рассказывала про хорошую транспортную доступность, тихий двор, развитую инфраструктуру. И ни слова о том, что здесь прошло восемь лет её жизни.
К концу месяца нашлись покупатели — семейная пара из другого города, переезжавшая по работе. Они внесли задаток, подписали предварительный договор. Сделка назначена на середину мая.
Ольга начала собирать вещи. Теперь уже окончательно.
В субботу утром она приехала в квартиру одна. Маша осталась у бабушки. Нужно было разобрать антресоль, проверить кладовку — всё ли вывезено. Она открывала ящики, перебирала старые бумаги, ненужные мелочи. Вдруг наткнулась на забытую коробку с фотографиями.
Она не открывала её два года. Села на пол, сняла крышку.
Свадьба. Молодые, смеющиеся, в руках бокалы. Нина Петровна рядом — строгая, но довольная. Иван Степанович с фотоаппаратом. Первый год Машиной жизни, Денис держит дочку на руках и светится от счастья. Их поездка на море, где они три года не были из-за кредитов. Всё в прошлом.
Ольга перебирала снимки и вдруг поняла: ей не больно. Совсем. Воспоминания остались, но эмоции — отгорели. Осталась только ровная, спокойная память.
Она сложила фотографии обратно, заклеила коробку. Отнесла в машину.
Вернувшись, услышала звонок домофона. Нажала.
— Ольга, это Нина Петровна. Пустишь?
Ольга помедлила. Потом нажала кнопку открытия двери.
Свекровь поднялась пешком — лифт в их доме снова сломался. Вошла запыхавшаяся, держалась за сердце. Ольга посторонилась, пропуская в комнату.
— Чай будете? — спросила без враждебности.
— Не надо, — Нина Петровна опустилась на краешек стула. — Я на минуту.
Ольга не села. Остановилась у окна, ждала.
— Ты квартиру продаёшь, — сказала свекровь. Не спросила, утвердила.
— Да. Нашли покупателей.
— А куда поедешь?
— В новый район. Трёшка в ипотеку. С добавлением продажи — потянем.
— С Машей?
— С Машей.
Нина Петровна молчала. Смотрела в пол, теребила платок. Пальцы её дрожали.
— Ты прости меня, Оля, — выдохнула она вдруг. — Я дура старая. Думала, если покричу, погромче всех — то и права буду. А вышло, что без права осталась.
Ольга не ответила. Свекровь подняла на неё глаза — впервые без привычной требовательности, без претензии.
— Я ведь не со зла. Я Дениску всю жизнь одна поднимала. Мужик на работе пропадал, я пахала как лошадь: магазин, дом, ребёнок. Привыкла, что всё решаю, за всё отвечаю. И когда он тебя привёл, я… ну, думала, ты как вещь. Ещё одна подконтрольная территория. А ты человеком оказалась. Самостоятельным. Я этого не заметила.
Ольга молчала. Нина Петровна промокнула глаза платком.
— Я не оправдываюсь. Просто… мне стыдно, Оля. Перед тобой стыдно и перед Машей. Я внучку потеряла. Сама виновата.
— Нина Петровна, — Ольга вздохнула. — Я не держу на вас зла. Правда. Вы сделали мне подарок, пусть и не с теми мыслями. Я благодарна. Без этого договора у меня бы ничего не было.
— А ты бы и так выжила. Ты сильная.
— Сильной не рождаются. Сильной становятся, когда надеяться не на кого.
Свекровь кивнула.
— Денис… он приходить к Маше собирается. Разрешишь?
— Это не от меня зависит. Если Маша захочет — пусть приходит. Он отец.
— Он пропадёт без вас, — тихо сказала Нина Петровна. — Работу потерял. Пьёт который день.
Ольга отвела взгляд. Ей было жаль. Не Дениса — его мать. Женщину, которая всю жизнь тащила на себе сына, а теперь не знала, как жить дальше.
— Он сам выбрал, — сказала Ольга. — Я не виновата.
— Я знаю, — Нина Петровна поднялась. — Я пойду. Ты это… если что, я не буду больше надоедать. Прости, если сможешь.
Она пошла к двери, держась за стены. У порога остановилась.
— Маше передай… бабушка её любит. И всегда любила.
— Передам.
Дверь закрылась. Ольга стояла в коридоре, слушала удаляющиеся шаги. Потом повернулась к окну. Во дворе суетились дети, где-то лаяла собака, солнце пробивалось сквозь облака.
Она достала телефон, набрала номер Лены.
— Алло, привет. Подготовь, пожалуйста, договор купли-продажи. Да, покупатели выходят на сделку на следующей неделе. Спасибо.
Через час она уехала. В последний раз закрыла дверь ключом, положила ключи в конверт и опустила в почтовый ящик управляющей компании. В новой квартире будут новые ключи.
---
Восемнадцатого мая Ольга подписала договор купли-продажи. Деньги поступили на счёт через два дня. Она стояла у окна в банке, смотрела на смс-уведомление и не верила своим глазам. Семь цифр. Её работа, её терпение, её победа.
Рядом прыгала Маша.
— Мам, мам, мы теперь богатые?
— Мы теперь свободные, — улыбнулась Ольга. — Поехали смотреть новую квартиру?
Новостройка находилась в районе, который активно застраивали. Светлая трёшка с большой лоджией. Ольга взяла ипотеку на десять лет с комфортным платежом. Первоначальный взнос покрыла продажа той самой квартиры.
Они стояли посреди пустой комнаты, и Маша кружилась, раскинув руки.
— Мам, здесь моя комната будет?
— Да. Выбирай любую.
— Эту! С окном во двор.
— Хорошо.
Ольга смотрела на дочь, на солнечные зайчики на полу, на запах свежего ремонта. Вдруг почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Не горькие — лёгкие, благодарные.
— Мам, ты чего плачешь?
— От счастья, малыш. Просто от счастья.
В конце мая Ольга случайно встретила Дениса у метро. Он выглядел постаревшим, осунувшимся, мятая куртка висела мешком. Увидел её, остановился.
— Привет, — сказал хрипло.
— Привет.
— Как вы?
— Нормально. Переехали. Маша в садик новый ходит, ей нравится.
— Это хорошо, — он мялся, не знал, куда деть руки. — Ты это… если что, я починить могу. Мебель собрать, розетки поменять.
— Спасибо, не надо. Я справляюсь.
Он кивнул, опустил глаза.
— Оля, я лечиться начал. Кодироваться ходил. Мать настояла.
Она промолчала.
— Я не пью вторую неделю. Работу нашёл, правда, не инженером, а на складе. Но ничего, пока так.
— Хорошо, — сказала она. — Маше будешь звонить?
— Можно? — он поднял глаза.
— Звони. Я запрещать не буду.
— Спасибо, — выдохнул он.
Она кивнула и пошла к переходу. Он остался стоять, смотрел вслед. Через минуту она скрылась в подземном переходе, смешалась с толпой.
Денис постоял ещё немного, потом развернулся и медленно побрёл к остановке.
---
Нина Петровна сидела на скамейке у подъезда. Вечер был тёплый, майский, пахло сиренью. Рядом ворковали голуби, старушки обсуждали политику. Она не вслушивалась.
Иван Степанович вышел покурить, сел рядом.
— Чего сидишь?
— Дышу, — ответила она. — Воздух свежий.
Он затянулся, выпустил дым вверх.
— Денис звонил, сказал, Ольгу встретил. Нормально поговорили. Машу видеть хочет.
— Пусть хочет, — Нина Петровна покачала головой. — Поздно теперь хотеть. Упустил он их.
— Может, не поздно?
— Поздно, — она вздохнула. — Я её сама упустила. А он — моими руками. Мы её не разглядели. А она, оказывается, вон какая. Стержневая.
Иван Степанович промолчал.
— Я на днях в ту квартиру заходила, — вдруг сказала Нина Петровна. — Хозяйка новая въехала, молодая, с ребёнком. Обои переклеила, мебель свою привезла. Нашей Ольги там уже нет.
— Наша Ольга? — Иван Степанович усмехнулся. — Раньше надо было «нашей» называть.
— Знаю, — она опустила голову. — Раньше.
Голуби взлетели, испуганные проезжающей машиной. Нина Петровна смотрела на их серые крылья, растворяющиеся в вечернем небе, и молчала.
Ольга сидела на новой кухне, пила чай. Маша уже спала, в комнате горел ночник-звездочка. Тишина. Только часы тикают на стене.
Она достала из сумки конверт — тот самый, с договором дарения. Развернула бумагу, пробежала глазами знакомые строчки. Подпись Нины Петровны. Подпись нотариуса. Печать.
Пять лет этот лист бумаги ждал своего часа. Пять лет она носила его с собой, перекладывала из сумки в ящик, из ящика в конверт. Он был её якорем, её гарантией, её молчаливым оружием. А теперь стал просто воспоминанием.
Ольга аккуратно сложила договор. Подержала в руках. Потом разорвала пополам, ещё раз, ещё. Мелкие клочки легли на стол белым конфетти.
Она сгребла их в ладонь, выбросила в мусорное ведро.
За окном светили фонари. Где-то в соседней квартире играла музыка. Жизнь продолжалась.
Ольга допила чай, выключила свет и пошла спать.
Завтра будет новый день. Без старых обид. Без борьбы за чужое. Просто день — её собственный, свободный.
В комнате дочери горел ночник. Маша спала, подложив ладошку под щёку, и улыбалась во сне. Ольга поправила одеяло, поцеловала дочку в висок.
— Спи, малыш, — прошептала она. — Всё хорошо.
И это была чистая правда.