Уведомление от банка пришло, когда я была на смене.
«Расходы по карте превышены. Лимит исчерпан».
Я замерла с коробкой в руках. Тяжёлая, килограмма три, не меньше. Ноги гудели — двенадцать часов на складе, это вам не фитнес. Владивостокский порт не спит, и мы, комплектовщики, тоже.
Я знала, что это значит.
Игорь снова урезал мне лимит.
— Марин, ты чего застыла? — крикнула с погрузчика Ленка. — Фура ждёт!
Я моргнула, сгоняя пелену с глаз.
— Иду, Лен. Иду.
Внутри всё сжалось. Опять.
Вечером дома было тихо. Слишком тихо.
Игорь сидел за кухонным столом и с лупой изучал чек из аптеки.
— Витамины, — произнёс он, не поднимая головы. — Семьсот сорок рублей.
— У меня волосы сыплются, Игорь.
— У всех сыплются. Сезонное. А семьсот сорок рублей — это два килограмма курицы. Ты о еде думаешь или о своей красоте?
Я промолчала.
Гордость — дурацкая штука. Она держит спину прямой, когда хочется свернуться калачиком. Я зарабатывала свои тридцать пять тысяч. Тяжёлым трудом.
Но все мои деньги уходили на "общий счёт", к которому у меня был доступ только через карту-дублёр. С лимитом, который устанавливал он.
— Мама звонила, — Игорь наконец отложил лупу. — Глафира Олеговна говорит, ты ей нагрубила.
— Я сказала, что не приеду копать картошку в свои единственные выходные. У меня смена была.
— Мать — это святое, Марина. Мог бы я сам поехать, но у меня отчёты. Ты же знаешь, моя работа требует умственного напряжения. Не то что твои коробки таскать.
Он всегда так говорил. «Твои коробки». Словно это было что-то постыдное.
— Нам нужно в магазин, — сухо сказала я. — Дома шаром покати.
— Поехали. Но список я проверю.
Мы поехали в большой супермаркет на Чуркине. Вечер пятницы, народу тьма. Я толкала тележку, Игорь шёл рядом, заложив руки за спину. Как надзиратель.
— Картошка. Бери сетку, так дешевле.
— Она гнилая внутри, Игорь.
— Зато цена адекватная. Обрежешь.
Я стиснула зубы и положила сетку.
Мы шли между рядами. Я мечтала только об одном: быстрее оказаться дома, упасть лицом в подушку и уснуть. Но у Игоря было настроение "воспитателя".
— Куда ты смотришь? — он перехватил мой взгляд на полку с сырами. — Даже не думай. У нас ипотека.
— Ипотеку плачу я со своей зарплаты, Игорь. Целиком.
— А живёшь ты на чьи? Коммуналка, бензин, еда? Я всё тяну! Твоих копеек только на булавки и хватает.
Это была ложь. Но спорить здесь, при людях, я не хотела.
Мы подошли к крупам.
Я увидела пачку кускуса. Яркую, жёлтую. Я пробовала его один раз, в гостях, сто лет назад. Это было вкусно. И быстро — залил кипятком и готово.
Рука сама потянулась. Сто тридцать рублей. Не миллион.
— Это что? — голос Игоря прозвучал как выстрел.
— Кускус. На гарнир.
— Положи на место.
— Игорь, я хочу попробовать.
— Я сказал — положи на место. У нас есть гречка. Три пачки.
Люди начали оборачиваться.
Рядом стояла молодая пара. Парень что-то шептал девушке на ухо, она смеялась. Они выбирали мороженое. Счастливые. Свободные.
Меня накрыло.
Не злостью. Отчаянием.
— Я возьму этот кускус, — тихо сказала я.
Игорь побагровел.
— Ты берега попутала? — он шагнул ко мне. — Ты кем себя возомнила? Добытчица?
Мы подошли к кассе. Очередь была длинной — человек семь. Перед нами женщина с ребёнком, за нами — двое парней-студентов и интеллигентного вида старичок.
Кассирша, молоденькая девочка с пирсингом в брови, устало пробивала товары.
— Пакет нужен?
— Нет, — рявкнул Игорь.
Я начала выкладывать продукты на ленту. Картошка, молоко, хлеб, курица... И тот самый кускус.
Игорь увидел пачку уже на ленте.
Он схватил её.
— Отмена! — крикнул он кассирше. — Уберите это!
— Мужчина, не кричите, — девочка вздрогнула. — Галя! У меня отмена!
— Игорь, прекрати, — прошептала я. Щёки горели.
— Это ты прекрати! — он развернулся ко мне. В его глазах было то самое выражение, которое я боялась и ненавидела. Наслаждение властью. — Решила характер показать? За чужой счёт?
— Это мой счёт тоже!
— Твой? — он рассмеялся. Громко, на весь магазин. — Твой здесь только воздух, который ты портишь своим нытьём! Дармоедка!
Очередь затихла.
Женщина с ребёнком прижала сына к себе. Охранник, скучавший у выхода, лениво повернул голову в нашу сторону.
— Семь тысяч двести сорок рублей, — озвучила сумму кассирша.
Игорь достал кошелёк. Мой взгляд упал на его пальцы — холёные, без единой мозоли.
— Платить будешь? — спросил он меня.
— У меня нет денег, ты лимит обнулил.
— Вот именно! — торжествующе провозгласил он. — Нет денег — нет права голоса! Знай своё место, Марина!
Он достал из кошелька горсть мелочи и несколько купюр.
А потом сделал то, чего я никак не ожидала.
Он швырнул деньги.
Не кассиру.
В меня.
Десятирублёвые монеты больно ударили по груди, по рукам. Бумажки разлетелись по полу. Одна купюра упала прямо на ленту, рядом с разделителем.
Звон монет показался мне оглушительным.
— Подбери, — сказал он. — Это всё, чего ты стоишь. Собирай, давай! На кускус тебе, может, и хватит, если по полу поползаешь!
Тишина стала ватной.
Кассирша открыла рот.
Охранник сделал шаг вперёд.
— Эй, мужик, ты чего творишь? — подал голос один из студентов сзади.
Игорь даже не обернулся. Он смотрел на меня. Ждал. Ждал, что я сейчас заплачу, начну собирать эти проклятые монеты, унижаться, просить прощения.
Как делала это сотни раз дома.
Я посмотрела на монету у своего кроссовка. Орёл.
Потом подняла глаза на мужа.
Внутри что-то щёлкнуло. Не сломалось, нет. Наоборот. Встало на место. Как сустав после вывиха — больно, но теперь рука работает.
Я не стала плакать.
Я не стала кричать.
Я медленно наклонилась. Игорь ухмыльнулся. Он думал, он победил.
Я подняла одну монету. Десять рублей.
— Спасибо, — громко и чётко сказала я.
Положила монету в карман. Развернулась. И пошла к выходу.
— Ты куда?! — растерянно крикнул он мне в спину. — А продукты?!
— Оплачивай сам, — бросила я через плечо. — Ты же у нас директор.
— Стой! Марина! У меня карта в машине!
Я не остановилась.
Я знала один секрет. Маленький технический нюанс, о котором Игорь, в своём величии, забыл.
Его телефон был привязан к "семейному аккаунту", который регистрировала я три года назад. И пароль от смены доступа знала только я.
А его кошелёк...
Я вспомнила, как утром он выложил из него все карты, кроме скидочных, потому что "карманы оттопыриваются", и взял только наличку. Ту самую, которую он сейчас разбросал по полу супермаркета.
Я вышла на улицу. Владивостокский ветер ударил в лицо, но впервые он показался мне тёплым.
Я достала свой телефон.
Мои руки тряслись. Не от страха, а от той странной, злой энергии, что просыпается, когда тебя загоняют в угол.
Я прислонилась к холодной стене супермаркета, уворачиваясь от ветра.
Экран телефона светился в темноте, как маяк.
Банковское приложение.
Игорь всегда считал себя умным. «Финансовый гений», как он любил шутить за ужином, пересчитывая сдачу с хлеба. Но гении часто горят на мелочах.
Карта была оформлена на него. Но привязана к моему номеру телефона — три года назад, когда он потерял симку и ему было лень восстанавливать, мы привязали всё к моей, «временно». А нет ничего более постоянного, чем временное.
Я ввела код.
«Личный кабинет».
На счету — сто четырнадцать тысяч. Зарплата Игоря пришла вчера. Моя — позавчера.
«Перевод между счетами».
Я выбрала накопительный счёт «На ремонт», который нельзя обналичить без заявки за сутки.
Сумма: 114 000.
Кнопка «Перевести».
Экран мигнул зелёным. «Операция выполнена успешно».
На основном счету осталось триста рублей.
Я выдохнула. Пар изо рта вырвался густым облаком.
Теперь у него в кармане — только гордость. И та мелочь, которую он разбросал по грязному кафелю у кассы.
Я могла бы уйти. Сесть на автобус, уехать к маме, выключить телефон. Так бы сделали в кино.
Но я осталась.
Я хотела видеть.
Я вернулась в «тамбур» магазина, где стояли банкоматы и пахло дешёвым кофе из автомата. Отсюда отлично просматривалась кассовая зона.
Прошло семь минут.
Игорь всё ещё стоял там. Он не собирал деньги. Конечно нет. Это ниже его достоинства. Он что-то вальяжно выговаривал кассирше, указывая на пакеты. Видимо, требовал переложить курицу или заменить мятый батон.
Очередь за ним удлинилась. Женщина с ребёнком уже прошла, теперь за Игорем переминались с ноги на ногу те самые студенты, интеллигентный старичок и ещё какая-то дама в норковой шубе, явно спешащая.
— Пакет не нужен, я сказал! — донёсся до меня голос мужа. — В руках понесу, не развалюсь.
Он достал телефон.
Я посмотрела на часы. 19:42.
Девять минут с момента моего ухода.
Кассирша, та самая девочка с пирсингом, нажала кнопку «Итог».
— Семь тысяч двести сорок, — повторила она громче. — Карта или наличные?
— Карта, — бросил Игорь и приложил телефон к терминалу.
Пик.
Тишина.
«Недостаточно средств» — я не слышала этот звук, но видела, как загорелся красный огонек на терминале.
Игорь нахмурился. Убрал телефон, потёр экран о штанину (как будто это могло помочь добавить денег) и приложил снова. Уверенно. С нажимом.
Пик. Красный.
— Что у вас с терминалом? — его голос стал выше. — У меня там деньги есть!
— Терминал работает, — устало ответила девочка. — Недостаточно средств, пишет.
— Каких «недостаточно»?! Там зарплата! Попробуйте ещё раз!
Очередь заволновалась.
— Мужчина, вы долго там? — крикнула дама в шубе. — У меня такси ждёт!
Игорь начал нервничать. Он обернулся, ища глазами... кого?
Меня.
Он искал «виноватую». Ту, на кого можно свалить проблему, кто достанет заначку, кто решит.
Но меня рядом не было.
Он снова приложил телефон. В третий раз.
— Отказ, — отчеканила кассирша. — Платить будете или отмену делать? Люди ждут.
Игорь судорожно похлопал себя по карманам. Я знала, что там пусто. Кошелёк с пластиком остался в бардачке машины, на парковке. Ключи от машины — в том же кармане, но бежать туда — это бросить покупки и потерять лицо.
А потерять лицо для Игоря страшнее, чем потерять жену.
Двенадцать минут.
Он начал краснеть. Пятна пошли по шее, поднимаясь к ушам.
— У меня... сбой банка, видимо, — пробормотал он, уже не так уверенно. — Сейчас...
Он посмотрел на пол.
Там, в свете ламп, блестели монеты. Те самые, что он швырнул в меня пять минут назад. И пара смятых сотенных купюр.
Рублей триста-четыреста. На пачку сигарет хватит. На семь тысяч продуктов — нет.
— Эй, дядя, — подал голос студент. — Ты либо плати, либо дай пройти. Мы пиво не успеем купить до восьми.
— Закрой рот, щенок! — огрызнулся Игорь, но голос дал петуха.
— Охрана! — крикнула дама в шубе. — Уберите его, он задерживает очередь!
К кассе подошёл охранник. Тот самый, при котором муж кричал про моё место. Грузный мужик с уставшим лицом.
— Проблемы, гражданин? — спросил он лениво.
— Нет проблем! У них терминал глючит! — Игорь уже орал. — Где администратор?!
— У всех работает, у вас глючит, — заметил охранник. — Оплачивайте или уходите.
И тут Игорь увидел меня.
Я вышла из-за банкоматов. Медленно подошла к ограждению.
Его лицо просветлело. Мгновенно сменилось с паники на привычное высокомерие.
— Марина! — гаркнул он на весь зал. — Ты где ходишь?! Иди сюда быстро!
Я остановилась в пяти метрах.
— Зачем? — спросила я громко.
— Плати давай! У меня приложение зависло. Карту дай!
Четырнадцать минут.
Вся очередь повернулась ко мне. Десять пар глаз. Студенты, дама, старичок, кассирша.
Я смотрела на мужа. На его дорогой пуховик, который мы купили с моей премии (хотя он всем сказал, что с его). На его лицо, искажённое злобой и ожиданием привычного подчинения.
— У меня нет денег, Игорь, — сказала я спокойно. — Ты же сам установил лимит. Помнишь?
— Какой к чёрту лимит?! — заорал он. — Там общие деньги! Дай карту!
Он протянул руку.
Тот самый жест.
Пятнадцать минут назад он этой рукой швырял в меня мелочь. А теперь она висела в воздухе, ладонью вверх. Просящая. Требующая.
Жалкая.
— Лимит исчерпан, — повторила я его любимую фразу. — Ничем не могу помочь.
— Ты издеваешься?! — он шагнул ко мне, но охранник преградил путь.
— Руками не машем, — буркнул охранник.
— Она жена моя! Марина, дай денег! Я дома разберусь с тобой!
Дама в шубе фыркнула:
— Господи, какой позор. Жена не даёт, так он орёт. Мужик называется.
Студенты захохотали.
— Слышь, олигарх, — сказал один из них. — Ты там мелочь разбросал. Подбери, может, хватит на доширак.
Игорь замер.
Он посмотрел на очередь. На ухмыляющиеся лица. На охранника, который смотрел на него как на пустое место.
— Галя, отмена! — крикнула кассирша, потеряв терпение. — Мужчина, отойдите, не мешайте людям.
Она начала сгребать его продукты — его любимый сервелат, дорогой сыр, коньяк — в корзину для возврата.
— Нет... подождите... — просипел Игорь.
— Следующий! — рявкнула кассирша.
Игорь стоял. Он не мог уйти. Его гордость была зажата между кассовой лентой и моим взглядом.
Семнадцать минут.
Он посмотрел на меня. В глазах был не гнев. Страх. Животный страх человека, которого раздели на публике.
— Марин... — тихо сказал он. — Ну пожалуйста.
Это было оно. Бумеранг вернулся и ударил точно в лоб.
— Не могу, — я пожала плечами. — Я своё место знаю. Моё место — здесь, с пустым кошельком. А твоё...
Я кивнула на пол. На рассыпанные монеты.
— Твоё место там, Игорь. Подбери. Тебе на проезд пригодится. Бензин-то тоже денег стоит.
Я развернулась и пошла к выходу.
Спиной я чувствовала, как натягивается тишина.
А потом услышала звон.
Дзынь. Дзынь.
Кто-то рассмеялся.
Я не обернулась. Я знала, что он делает.
Он собирал мелочь.
На улице шёл снег. Крупный, липкий приморский снег. Я вдохнула полной грудью. Воздух пах морем и выхлопными газами, но для меня это был запах свободы.
Телефон в кармане завибрировал.
Звонил Игорь.
Я сбросила.
Снова звонок.
Я выключила звук.
До дома было четыре остановки. Можно на автобусе. Можно пешком.
Я пошла пешком. Мне нужно было подумать.
Я не собиралась разводиться прямо сейчас. Нет, это было бы слишком просто для него. Уйти — значит признать поражение, сбежать, оставив ему квартиру (которая, кстати, была куплена в браке, но оформлена хитро — с участием денег его мамы).
Нет.
Я вспомнила его лицо у кассы. Растерянное. Испуганное.
Власть — это не когда ты орёшь. Власть — это когда у тебя кнопка от чужого ресурса.
Сегодня я впервые нажала на эту кнопку. И мне понравилось.
Я подходила к подъезду, когда увидела нашу машину. Игорь уже был здесь.
Он сидел в салоне, свет внутри не горел.
Я взялась за ручку подъездной двери. Домофон пискнул.
Дверь машины распахнулась.
Игорь вышел. Без продуктов. Без шапки. Волосы растрёпаны.
Он не кинулся на меня. Не заорал.
Он шёл медленно, как старик.
Мы встретились у лифта.
— Ты... — начал он. Голос хрипел. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала?
— Понимаю, — спокойно ответила я. — Я купила кускус. В другом магазине. За свои наличные.
Я похлопала по карману, где лежала та самая десятирублёвая монета, которую я подняла первой.
— Дома поговорим, — процедил он сквозь зубы. — Мать уже едет.
О, конечно. Тяжёлая артиллерия. Глафира Олеговна.
Раньше я бы испугалась. Начала бы придумывать оправдания, суетиться, накрывать на стол.
Но сейчас я вспомнила глаза кассирши, сгребающей его сервелат.
— Пусть едет, — сказала я, заходя в лифт. — Ей тоже полезно будет послушать.
Лифт тронулся. Мы ехали молча. Игорь смотрел в стену, я — на своё отражение в зеркале. Уставшая женщина в пуховике. С синяками под глазами.
Но в этих глазах больше не было собаки, ждущей пинка.
Двери открылись.
На пороге нашей квартиры уже стояли чьи-то ботинки. Знакомые растоптанные сапоги.
Глафира Олеговна была быстра на расправу. У неё были ключи.
— Явились! — её голос донёсся из кухни, как сирена воздушной тревоги. — Игорь, почему ты не берёшь трубку?! Марина, что происходит?!
Игорь вздрогнул. Привычно вжал голову в плечи.
Я посмотрела на него.
— Иди, — сказала я. — Иди жалуйся маме. А я пока переоденусь.
— Ты деньги вернёшь? — шёпотом спросил он, хватая меня за рукав. — На счёт вернёшь?
Я улыбнулась.
— Верну. Когда обсудим новые условия аренды.
— Какой аренды?! Это моя квартира!
— Аренды твоей жизни, Игорь. Которая, как выяснилось, стоит ровно столько, сколько я разрешу.
Я стряхнула его руку и пошла в спальню.
Война только начиналась. Но теперь у меня было оружие.
Я надела домашние штаны. Те самые, с растянутыми коленками, которые Игорь называл «антисексом». Сегодня мне было плевать. Мои колени гудели после смены, и это была единственная правда, которая имела значение.
Из кухни доносился голос Глафиры Олеговны. Он вибрировал, как старый холодильник, набирающий обороты.
— ...уголовное дело! Это кража, Игорёша! Она тебя обокрала средь бела дня! Ты заявление написал?
— Мам, какое заявление... Она жена.
— Жена?! Жена мужу тыл обеспечивает, а не карманы чистит! Я всегда говорила — портовая девка, ни рожи, ни кожи, только ящики свои таскать умеет!
Я глубоко вдохнула.
Взгляд упал на тумбочку. Там лежала пачка кускуса. Та самая, «неправильная», купленная за сто тридцать рублей назло всему миру.
Я взяла её и пошла на кухню.
Они сидели за столом. Глафира Олеговна — в пальто и берете (она никогда не раздевалась сразу, словно готовая в любой момент выбежать из вражеского штаба), Игорь — ссутулившись над пустой чашкой.
Увидев меня, свекровь вскочила.
— Явилась! — палец с массивным золотым перстнем упёрся мне в грудь. — Верни деньги, дрянь! Или я сейчас полицию вызову!
Я молча прошла к плите. Поставила чайник.
— Ты оглохла?! — взвизгнула она.
— Чай будете, Глафира Олеговна? — спросила я, доставая кастрюлю.
— Какой чай?! Ты сына моего без копейки оставила! Он мне звонит, голос дрожит, опозорила на весь город!
— Он сам себя опозорил, — я высыпала кускус в миску. — Когда швырял в меня мелочь. Вы в курсе, что ваш сын считает нормальным кидаться деньгами в жену?
— И правильно сделал! — отрезала она. — Если жена не понимает, кто в доме хозяин! Он деньги зарабатывает, он и решает, как тратить! А ты...
— А я, — перебила я её, не повышая голоса, — плачу ипотеку. И коммуналку. И продукты покупаю. А Игорь свои «директорские» тратит на бензин, обеды в кафе и ваши, Глафира Олеговна, бесконечные «надобности».
Игорь поднял голову. Глаза у него были красные.
— Марин, хватит, — буркнул он. — Переведи обратно. Мне завтра заправляться не на что.
— Нет.
Слово упало в тишину, как кирпич.
Глафира Олеговна схватилась за сердце (её любимый жест номер четыре).
— Ты... ты как с мужем разговариваешь?
— Как с равным, — я залила кускус кипятком. Накрыла крышкой. — Игорь, телефон дай.
— Зачем?
— Дай телефон. Или завтра пойдёшь на работу пешком. Через мост. Ветер обещают сильный.
Он помедлил. Посмотрел на мать. Потом на меня. И, скрепя сердце, положил смартфон на стол.
Я взяла его. Разблокировала (пароль был 1234, гений кибербезопасности). Зашла в приложение.
— Смотри, — я развернула экран к ним. — Вот счёт. Сто четырнадцать тысяч. Это всё, что у нас есть на месяц.
— Это МОИ деньги! — взвизгнул он.
— Это НАШИ деньги, — поправила я. — По закону. И по совести, учитывая, что мои тридцать пять тысяч улетели на ипотеку вчера.
Я взяла лист бумаги и ручку.
— Садись, Игорь. Пиши.
— Что писать?
— Бюджет.
— Я не буду ничего писать под твою диктовку! Мам, скажи ей!
Глафира Олеговна набрала воздуха в грудь:
— Да я сейчас...
— Если вы сейчас не замолчите, — я посмотрела ей прямо в переносицу, — я переведу эти деньги в фонд защиты амурских тигров. Прямо сейчас. Одной кнопкой.
Палец завис над экраном.
В кухне стало так тихо, что было слышно, как тикают часы в коридоре. Тик-так. Тик-так.
Свекровь захлопнула рот. Она умела считать деньги, даже чужие. Особенно чужие.
— Пиши, — повторила я мужу.
Он взял ручку. Рука дрожала.
— Пункт первый, — диктовала я, помешивая разбухший кускус. — Карта привязывается к моему телефону навсегда. Пароли знаю только я.
— Ты охренела? — прошептал он.
— Тигры ждут, Игорь.
Он скрипнул зубами и записал.
— Пункт второй. Каждое воскресенье мы садимся и планируем траты. Вместе. Если я говорю «надо ботинки» — мы покупаем ботинки, а не твои новые чехлы в машину.
— Я хожу в рваных! — попытался возразить он.
— Ты ходишь в «экко» за пятнадцать тысяч, которые мы купили месяц назад. А я — в кроссовках с китайского рынка. Пиши.
Он писал. Буквы плясали.
— Пункт третий, — я положила себе кашу в тарелку. Запахло вкусно, чем-то восточным и пряным. — Глафира Олеговна приезжает только по приглашению. И только тогда, когда у меня есть настроение печь пироги.
Свекровь поперхнулась воздухом.
— Игорь! Ты позволишь?!
Игорь смотрел в бумажку. Он был сломлен. Не моей наглостью. А страхом остаться без ресурса. Он был типичным домашним тираном — грозным, пока у жертвы нет зубов. Как только жертва показывает клыки, тиран превращается в обиженного ребёнка.
— Мам, — тихо сказал он. — Поезжай домой.
— Что?!
— Домой поезжай. Мы сами разберёмся.
— Ты меня выгоняешь?! Из-за этой... этой кухарки?!
— Мама! — он ударил кулаком по столу. Но не так, как раньше — властно, а как-то истерично. — У меня денег нет! Вообще! Она всё забрала! Ты хочешь, чтобы я с голоду сдох?
Глафира Олеговна встала. Поправила берет. Её лицо пошло красными пятнами.
— Ну, знаете... — прошипела она. — Ноги моей здесь больше не будет! Живите как хотите! Грызитесь! Только ко мне не приползай, когда она тебя по миру пустит!
Она вышла, хлопнув дверью так, что с холодильника упал магнитик «Анапа 2018».
Мы остались одни.
Я ела кускус. Он был немного пресным — я забыла посолить, — но мне казалось, что это самое вкусное блюдо в мире.
Игорь сидел напротив, глядя на пустой стол.
— Переведи мне хотя бы пять тысяч, — глухо сказал он. — На бензин и сигареты.
Я прожевала.
— Сначала поешь. Вон, гречка в кастрюле. Вчерашняя.
— Я не хочу гречку.
— А я не хотела, чтобы в меня кидали мелочью. Но жизнь — сложная штука, Игорь.
Я достала телефон и перевела ему две тысячи.
— Это до понедельника. Чек с заправки принесёшь.
— Ты меня унижаешь, — он поднял на меня взгляд. В нём была ненависть. Чистая, холодная.
— Нет, дорогой. Я тебя учу. Финансовой грамотности. Ты же у нас гений? Вот и учись управлять бюджетом в условиях кризиса.
Он молча встал и ушёл в комнату.
Я осталась на кухне доедать свой ужин. За окном выла метель, засыпая сопки снегом. Где-то там, в порту, гудели корабли.
Я знала, что он не уйдёт.
У него нет квартиры. У него нет накоплений. У него есть только понты и мама, которая выест ему мозг чайной ложечкой, если он вернётся к ней жить.
Он останется.
Но прежней жизни уже не будет.
Прошло три месяца.
Владивосток зацвёл багульником. Розовые кусты покрыли серые скалы, и даже воздух стал пахнуть надеждой.
Я вышла с проходной склада. Смена закончилась на час раньше.
У ворот стояла наша машина.
Игорь вышел, открыл мне дверь.
— Привет, — буркнул он. — Устала?
— Есть немного.
Мы сели. В салоне пахло "ёлочкой" и табаком.
— Я купил продукты, — сказал он, выруливая на проспект. — По списку. И... там акция была на твой этот... кускус. Взял две пачки.
Я посмотрела на него.
Он похудел. Осунулся. Стал меньше говорить о политике и величии, больше молчать.
Он не любил меня. Я знала это. Он меня боялся. Боялся моей спокойной уверенности, моего пальца над кнопкой «перевести всё».
А я?
Любила ли я его?
Я смотрела на его профиль, на уставшие морщины у глаз.
Нет. Любви, той, книжной, не было. Была привычка. Была общая ипотека. Был страх одиночества — глупо врать себе в сорок лет.
Но теперь было и что-то ещё.
Уважение.
Вынужденное, выдавленное клещами, но уважение. Он больше не швырял деньги. Он больше не называл меня дармоедкой. Он спрашивал: «Марин, можно я возьму пива?».
Это была не победа в сказке. Никаких фанфар.
Мы жили как два партнёра по опасному бизнесу, где один неверный шаг — и всё рухнет.
— Мама звонила, — сказал он, глядя на дорогу. — Хочет в воскресенье приехать. С пирогами. Спрашивает, можно ли.
Он покосился на меня. Ждал вердикта.
Я откинулась на сиденье и прикрыла глаза.
— Пусть приезжает, — сказала я. — Только скажи ей, чтобы без советов. У меня аллергия.
— Скажу, — кивнул он. — Конечно скажу.
Машина нырнула в туннель. Темнота, потом свет.
Я достала телефон. Пришло уведомление: «Поступление зарплаты». Мои честно заработанные тридцать пять.
Раньше я бы сразу перевела их ему.
Теперь я перевела их на свой секретный счёт. Тот, о котором он не знал.
Я не собиралась жить так вечно.
Я копила.
На маленькую студию. Где-то здесь, у моря. Где на полке будет стоять только мой кускус, а тишина будет бесплатной.
Но пока... пока мы ехали домой. И он вёз меня осторожно, объезжая ямы, словно я была хрустальной вазой. Или гранатой с выдернутой чекой.
Впрочем, какая разница? Главное — не трясло.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
