Запах старого клея и пыли успокаивал. Я провела кисточкой по корешку Библии девятнадцатого века. Бумага была желтой, хрупкой, как доверие в нашей семье.
В мастерской было тихо. Только тикали часы на стене, отмеряя время до вечера. Вечера, который я боялась уже месяц.
Шестидесятилетие Инны Сергеевны. Юбилей свекрови. Это звучало как приговор.
Я сняла очки и потерла переносицу. Нужно было собираться. Кирилл звонил уже дважды, напоминая, что «мама не потерпит опозданий».
Кирилл. Мой идеальный муж. Хороший отец нашему приемному сыну. Человек, который никогда не повышал голос. И человек, который врал мне в глаза.
Я закрыла книгу. Внутри, между страницами Екклесиаста, лежал не церковный текст. Там лежал сложенный вчетверо листок, который я нашла три дня назад.
Не в этой книге, конечно. В домашнем сейфе, когда искала загранпаспорта.
Это был чек. Обычный, выцветший чек из частной клиники. Датированный семью годами назад. Сумма была огромной — триста тысяч рублей. Назначение платежа: «Оплата родовспоможения, палата Люкс».
Мы с Кириллом не рожали детей семь лет назад. Я вообще не могла иметь детей. Мы усыновили Ванечку из детского дома, когда ему было три месяца.
Тогда, семь лет назад, Кирилл сказал, что снял деньги на ремонт машины. Я поверила. Я всегда верила.
А теперь этот чек жег мне карман.
В дверь мастерской постучали.
— Полина Андреевна, вы еще здесь? — заглянул охранник дядя Миша. — Закрываемся.
— Иду, Михаил, иду.
Я вышла на улицу. Осенний ветер швырнул в лицо горсть листьев. Я плотнее запахнула пальто.
Ванечку сегодня забрала моя мама. Слава богу. Не хотела тащить семилетнего ребенка на этот парад лицемерия.
Инна Сергеевна, моя свекровь, была женщиной «породы». Так она сама про себя говорила. Бывшая балерина, она и в шестьдесят держала спину так, будто проглотила лом.
Меня она терпела. Именно терпела, как неизбежное зло. «Бесплодная смоковница», — однажды услышала я, как она шепчет это по телефону подруге.
Но Ваню она приняла. Странно, правда? Аристократка, ненавидящая все «чужое» и «грязное», вдруг полюбила детдомовского мальчика.
«Он смышленый. Взгляд умный. Можно воспитать», — говорила она, поджимая губы. И покупала ему дорогие костюмчики.
Я села в такси. Руки слегка дрожали. Я достала телефон и снова посмотрела на фото того чека. Фамилия плательщика: Власов К.А. Мой муж. Фамилия пациентки была затерта, видно только инициалы: «Л. В.».
Кто такая Л. В.? И почему мой муж оплачивал ей роды ровно в тот месяц, когда родился наш приемный сын?
— Девушка, вам плохо? — таксист, грузный мужчина с добрыми глазами, посмотрел в зеркало заднего вида.
— Нет. Все хорошо. Просто волнуюсь перед праздником.
— Праздник — это хорошо, — улыбнулся он. — У меня вот теща золотая была. Блины пекла — ум отъешь.
Я криво улыбнулась. Моя свекровь блинов не пекла. Она пекла интриги.
Ресторан «Империя» сиял огнями. Кирилл встречал меня у входа. В смокинге, красивый, подтянутый. На мгновение сердце екнуло — я ведь любила его.
— Ты опоздала на четыре минуты, — он поцеловал меня в щеку. Губы были холодными. — Мама уже нервничает.
— Пробки, — соврала я. — Ты же знаешь центр.
— Идем. Все уже собрались.
Мы вошли в зал. Хрусталь, белые скатерти, запах лилий — тяжелый, душный.
Инна Сергеевна сидела во главе стола, как королева на троне. Вокруг — свита. Родственники, старые подруги из театра, какие-то «нужные люди». Всего человек двадцать.
Я увидела золовку, Марину. Она посмотрела на меня и быстро отвела взгляд. Она что-то знала. Я чувствовала это кожей.
— А вот и наша Полина! — голос свекрови прозвенел, как битое стекло. — Я уж думала, ты решила проигнорировать юбилей второй мамы.
— С днем рождения, Инна Сергеевна, — я протянула ей букет редких орхидей. — Простите. Работа.
Она приняла цветы, даже не взглянув на них. Передала официанту, будто это был мусор.
— Садись, — кивнула она на стул рядом с Кириллом. — Мы как раз обсуждали генетику.
Я села. Официант, совсем молоденький мальчик с испуганными глазами, тут же подлил мне вина. Рука у него дрогнула, капля упала на скатерть.
— Растяпа, — процедила Инна Сергеевна, не повышая голоса. Мальчик побледнел и исчез.
— Так вот, — продолжила она, обводя гостей взглядом. — Я всегда говорила: кровь — это главное. Не водица. Воспитание важно, но гены пальцем не раздавишь.
Гости закивали. Старая подруга свекрови, дама в массивном жемчуге, поддакнула:
— Истинно так, Инночка! Посмотри на своего Кирилла. Вылитый отец! Порода!
Кирилл улыбнулся, поправляя галстук. Я заметила, как дернулся кадык на его шее. Он нервничал.
— И внук, — вдруг громко сказала свекровь. — Ванечка. Хоть и приемный, а как похож на деда! Удивительно природа шутит. Иногда чужие дети становятся роднее своих.
За столом повисла тишина. Странная, липкая. Обычно тему усыновления Вани мы не поднимали на людях. Это было табу.
Почему она заговорила об этом сейчас?
Я посмотрела на мужа. Он не смотрел на меня. Он смотрел в свою тарелку и с силой сжимал вилку. Костяшки пальцев побелели.
В кармане моего пиджака завибрировал телефон. Пришло сообщение от частного детектива, которого я наняла неделю назад на последние сбережения.
Я осторожно достала телефон под столом.
Одно слово и вложение.
«Нашел. Открывайте файл».
Я нажала на иконку. Экран мигнул.
Документ загрузился. Это была копия свидетельства о рождении. Настоящего, а не того, что лежало у нас дома.
Дата рождения: та же.
Имя ребенка: Иван.
Отец: Власов Кирилл Александрович.
Мать: Воронцова Лариса Викторовна.
Лариса Воронцова. Я знала это имя. Это была бывшая студентка Кирилла, которая «внезапно уехала за границу» семь лет назад.
Мир качнулся.
Значит, Ваня не приемный. Ваня — сын Кирилла. Родной сын.
А я? Я семь лет воспитываю ребенка любовницы мужа, думая, что спасаю сироту?
И свекровь знала. Конечно, она знала. Поэтому и «порода». Поэтому и приняла. Это её родная кровь.
А я — просто нянька. Бесплатная, любящая нянька для бастарда, которого они легализовали через детский дом, обманув меня и всю систему.
— Полина? — голос свекрови вырвал меня из ступора. — Ты не пьешь за мое здоровье?
Я подняла голову. Все смотрели на меня. Двадцать три пары глаз. И глаза Кирилла — испуганные, бегающие.
— Пью, — тихо сказала я.
Я встала. Ноги были ватными, но внутри разгорался холодный огонь.
— Я хочу сказать тост, — мой голос окреп.
Кирилл дернулся, хотел схватить меня за руку, но не успел.
— Инна Сергеевна, — я улыбнулась. Страшно, наверное, улыбнулась, потому что золовка Марина уронила салфетку. — Вы так много говорили сегодня о правде и породе. О том, что тайное всегда становится явным.
Свекровь прищурилась. Она почуяла неладное. Хищники всегда чувствуют опасность.
— К чему ты клонишь, милая? — ледяным тоном спросила она.
— К тому, что у меня для вас тоже есть подарок. Не орхидеи. Кое-что получше.
Я нажала кнопку «вызов» на телефоне. Это был сигнал.
Двери ресторана открылись.
В зал вошел не официант. Это был курьер в желтой форме. Неуместный, яркий, как пятно краски на черно-белом фото.
Он растерянно огляделся, держа в руках плотный конверт формата А4.
На часах было 19:12.
— Доставка для Власовой Инны Сергеевны! — громко крикнул курьер, перекрывая легкий джаз.
Свекровь замерла. Вилка в её руке звякнула о тарелку.
Кирилл вскочил:
— Какая доставка? Мы ничего не заказывали! Уйдите!
— Оплачено, — буркнул курьер и уверенно двинулся к нашему столу.
Он подошел и положил конверт прямо перед именинницей. На белый крахмал скатерти.
— Что это? — прошептала Инна Сергеевна. Её безупречный макияж вдруг показался маской клоуна.
— Это результаты ДНК-теста, — громко, чтобы слышали все 23 гостя, сказала я. — И копия настоящего свидетельства о рождении Вани.
В зале стало так тихо, что я услышала, как жужжит муха под потолком.
— Открывайте, мама, — сказала я. — Посмотрим, насколько хороша ваша «порода».
Прошло ровно 9 минут с начала моего тоста.
Курьер переминался с ноги на ногу. Его ярко-желтая куртка нелепо смотрелась на фоне бархатных портьер и хрустальных люстр.
— Распишитесь, — буркнул он, протягивая планшет.
Я машинально черкнула по экрану пальцем. Дрожи уже не было. Был только холод. Такой, будто меня опустили в прорубь.
— Спасибо, — сказала я.
Курьер исчез так же внезапно, как и появился. Остался только конверт. Белый прямоугольник на белой скатерти.
Кирилл опомнился первым. Он дернулся к столу, опрокинув бокал с красным вином. Темное пятно расползлось по ткани, как кровь.
— Полина, прекрати этот цирк! — зашипел он, пытаясь накрыть конверт ладонью. — Мы дома поговорим! Ты пьяна?
— Я не пила, Кирилл. Ни капли.
Инна Сергеевна сидела прямо, как истукан. Только уголок губы едва заметно подрагивал. Она смотрела не на конверт. Она смотрела на сына. Взглядом, которым смотрят на нашкодившего щенка, испортившего дорогой ковер.
— Отойди, Кирилл, — тихо сказала она. Голос был спокойным, но в нем звенела сталь. — Пусть невестка покажет, что там. Раз уж мы решили устроить стриптиз души при гостях.
— Мама, не надо... — простонал Кирилл.
— Отойди!
Он отдернул руку.
Я взяла конверт. Плотная бумага. Внутри — приговор моей семилетней лжи.
— Гости дорогие, — я обвела взглядом зал. Двадцать три человека. Родня, коллеги, «нужные люди». Все замерли, забыв про жульен и осетрину. — Вы, наверное, не знаете, как мы с Кириллом усыновили Ванечку. Нам говорили — чудо. Очередь на здоровых младенцев годами, а нам повезло за месяц.
Я надорвала край конверта. Звук разрыва бумажной плоти прозвучал как выстрел в тишине.
— Полина, я прошу тебя... — Кирилл схватил меня за локоть. Пальцы впились больно, до синяков.
Я стряхнула его руку. Резко.
— Не трогай меня. Никогда больше меня не трогай.
Я вытряхнула содержимое на стол. Два листа бумаги. Один — с синей печатью клиники. Второй — копия свидетельства о рождении, полученная моим детективом в архиве ЗАГСа другого района.
— Читайте, Инна Сергеевна, — я подвинула бумаги к ней. — Вслух. Или мне прочитать?
Свекровь даже не опустила глаз. Она знала, что там.
— Это пошло, Полина, — процедила она. — Выносить сор из избы... Это признак плебейства.
— Плебейства? — я рассмеялась. Нервно, коротко. — А покупать ребенка у любовницы сына и выдавать его за сироту — это признак аристократии?
Зал ахнул. Кто-то уронил вилку. Старая подруга свекрови, та, что в жемчугах, прижала руку к груди:
— Инна? Что она говорит?
Свекровь медленно подняла бокал с водой. Отпила глоток.
— Она бредит, — отрезала Инна Сергеевна. — У девочки истерика на почве бесплодия. Это бывает. Гормоны, знаете ли.
— Гормоны? — я схватила лист с ДНК-тестом. — Вот тут написано: вероятность отцовства Власова Кирилла Александровича — 99,9%. А вот тут — имя матери. Воронцова Лариса. Твоя аспирантка, Кирилл. Та самая, которой ты «помогал с диссертацией» ночами.
Кирилл рухнул на стул и закрыл лицо руками.
Знаете, что самое страшное в предательстве? Не сам факт измены. А то, что они все знали. И обсуждали это за спиной.
— Лариса не хотела ребенка, — вдруг глухо сказал Кирилл из-под ладоней. — Она хотела аборт. Или оставить в роддоме. Полина, я спасал сына!
— Ты спасал свою задницу! — крикнула я. Впервые за вечер голос сорвался на крик. — Ты мог сказать мне! Мы могли решить это! Но ты предпочел сделать из меня идиотку!
— Сказать тебе? — Кирилл поднял голову. Глаза у него были красные, жалкие. — Ты бы ушла! Ты бы не простила измену! А я хотел сохранить семью! И сына!
— И поэтому вы разыграли спектакль с детдомом? — я повернулась к свекрови. — Это ведь ваша идея, Инна Сергеевна? Ваш почерк.
Свекровь аккуратно промокнула губы салфеткой.
— Да, моя, — спокойно ответила она.
Тишина стала звенящей.
— Ты была пустая, Полина, — продолжила она, глядя мне прямо в переносицу. — Сухостой. Женщина, которая не может родить, — неполноценна. А Кирилл — мой сын. Ему нужен был наследник. Родная кровь. Лариса — глупая девка, ей нужны были только деньги. Мы дали ей деньги. А тебе дали ребенка. Мы дали тебе смысл жизни, неблагодарная ты дрянь.
У меня перехватило дыхание. Воздух в ресторане стал густым, как кисель.
— Вы... купили ребенка, — прошептала я. — И заставили меня семь лет благодарить вас за то, что вы «позволили» мне воспитать бастарда мужа.
— Не смей называть моего внука бастардом! — рявкнула свекровь, ударив ладонью по столу. — Он Власов! И он вырастет Власовым! А ты... ты просто функция. Нянька. Которую мы терпели, потому что ты хорошо справлялась.
Гости начали переглядываться. Кто-то вставал, кто-то шептался. Подруга в жемчугах медленно отодвинула стул и встала.
— Инна, — сказала она громко. — Я, пожалуй, пойду. У меня... голова разболелась. От такой «породы» и стошнить может.
— Валя, сядь! — приказала свекровь.
— Нет, дорогая. Это уже перебор. Даже для тебя.
Валентина вышла, громко цокая каблуками. За ней потянулись еще двое.
Кирилл вскочил и схватил меня за плечи.
— Полина, послушай! — его трясло. — Ничего же не изменилось! Ты любишь Ваню! Он любит тебя! Какая разница, чья там кровь? Мы же семья! Ну оступился я, ну смалодушничал семь лет назад! Но я же для нас старался!
Я смотрела на него и не узнавала. Семь лет. Две с половиной тысячи дней. Я спала с ним, готовила ему завтраки, гладила рубашки. Я думала, мы команда.
А я была просто удобным инкубатором чувств.
— Отпусти, — сказала я тихо.
— Нет! Мы поедем домой и поговорим! Не смей рушить жизнь Ване! Он не переживет развода!
Манипуляция ребенком. Классика.
— Ваня переживет, — сказала я, глядя ему в глаза. — А вот переживешь ли ты, когда он узнает, что его «папа» и «бабушка» купили его у родной матери за триста тысяч, как щенка на рынке?
Кирилл отшатнулся, как от удара.
— Ты не скажешь ему...
— Я? Нет. Я его люблю. По-настоящему. Не за гены.
Я взяла со стола конверт. Сгребла в него бумаги.
— Я подаю на развод, Кирилл. Завтра же.
— Ты ничего не получишь! — визгливо крикнула свекровь. Маска королевы слетела, лицо пошло красными пятнами. — Квартира на мне! Машина на мне! Ты пойдешь на улицу с голой задницей, откуда и пришла! И Ваню мы тебе не отдадим! Суд оставит мальчика с родным отцом и бабушкой, а не с безработной реставраторшей, живущей в съемной конуре!
Это был удар под дых. Она была права. Юридически я была в ловушке. Квартира, где мы жили, действительно была записана на Инну Сергеевну («подарок молодым», как же). Моя зарплата в музее — копейки по сравнению с бизнесом Кирилла.
Но они не знали одного.
Я достала из сумочки еще одну бумагу. Маленькую. Сложенную вчетверо.
— Вы правы, Инна Сергеевна, — сказала я, отступая к выходу. — Квартира ваша. Машина ваша. И гены ваши. Подавитесь ими.
— Что это? — Кирилл кивнул на листок в моей руке.
— Это? — я усмехнулась. — Это расписка. От Ларисы Воронцовой.
Свекровь побледнела так, что стала похожа на мертвеца.
— Откуда... — прохрипела она.
— Я нашла её, Кирилл. Вчера. Ты думал, она уехала? Нет. Она живет в соседнем районе. И она очень, очень обижена на то, что вы перестали платить ей «молчую долю» год назад.
Кирилл застыл.
— Она готова свидетельствовать в суде, — добила я. — О подлоге документов. О взятке в опеке. О купле-продаже ребенка. Это уголовная статья, Инна Сергеевна. До десяти лет.
Тишина в зале стала мертвой.
— Ты не посмеешь, — прошептал Кирилл. — Это посадит и меня. Ваня останется сиротой при живых родителях.
— А это зависит от вас, — я сделала шаг назад. — Ваня остается со мной. Я уезжаю с ним сейчас же. Вы не препятствуете. Вы платите алименты. И вы исчезаете из нашей жизни. Или завтра эти документы будут в прокуратуре.
— Шантажистка! — выплюнула свекровь.
— Училась у лучших, — парировала я.
Я развернулась и пошла к выходу. Спиной я чувствовала их взгляды. Ненависть. Страх. И бессилие.
Ноги дрожали так, что я едва не споткнулась о порог.
Я вышла в прохладную осеннюю ночь. Воздух пах дождем и прелыми листьями.
Я достала телефон. Руки тряслись, я с трудом попадала по кнопкам. Нужно вызвать такси. Нужно забрать Ваню от мамы. Нужно бежать.
Куда? У меня в кармане пять тысяч рублей и карта, которую Кирилл заблокирует через минуту.
Телефон в руке пиликнул. СМС от банка:
«Операция отклонена. Карта заблокирована владельцем счета».
Быстро.
Я стояла на тротуаре, в дорогом платье, с конвертом компромата в руках, и понимала, что мне нечем заплатить даже за такси до мамы.
И тут рядом притормозила машина. Старый, побитый «Форд». Стекло опустилось.
— Садись, Полина, — сказал женский голос.
Я наклонилась. За рулем сидела та самая Лариса. Любовница мужа. Мать моего сына.
— Садись, — повторила она, нервно барабаня пальцами по рулю. — Они сейчас очухаются и вызовут полицию, скажут, что ты украла документы или драгоценности. Я знаю Инну.
— Зачем тебе это? — спросила я, не двигаясь.
— Затем, что если их посадят, я сяду вместе с ними как соучастница, — жестко сказала она. — А у меня двое детей от другого мужа. Садись, дура! Спасать нас надо. Обеих.
Я открыла дверь и села в машину к женщине, которая разрушила мою жизнь. И которая сейчас была моим единственным шансом спастись.
Салон старого «Форда» пах дешёвым табаком и ванильным ароматизатором «ёлочка». Этот запах врезался в память навсегда. Запах моего побега.
Лариса рванула с места так, что меня вжало в потёртое сиденье.
— Ты рехнулась, Власова? — она не смотрела на меня, вцепившись в руль побелевшими пальцами. — Шантажировать Инну? Она тебя в порошок сотрёт. У неё связи в прокуратуре, забыла?
— У меня доказательства, — я сжала конверт. — И у меня ты.
— Я не свидетель! — рявкнула она, проскакивая на жёлтый. — Я соучастница, дура! Если ты пойдешь в полицию, меня посадят за торговлю людьми. А у меня, между прочим, двое погодок от нынешнего мужа. Он меня убьёт, если узнает про прошлое.
Мы ехали по ночному городу. Дождь усилился, дворники скребли по стеклу с противным визгом. Вжик-вжик. Как метроном моей новой, страшной жизни.
— Тогда зачем ты меня подобрала? — спросила я, глядя на её профиль.
Она была красивой. Грубоватой, резкой, но красивой той хищной красотой, которая так нравилась Кириллу.
— Затем, что Инна сейчас начнёт звонить. И не в полицию, — Лариса нервно закурила, приоткрыв окно. — Она звонит «своим». Чтобы тебя перехватили. Отобрали бумаги. Объявили сумасшедшей. Ты не понимаешь, с кем связалась? Это не семья, это спрут.
Меня затрясло. Я вспомнила холодный взгляд свекрови. «Бесплодная смоковница». Она могла. Она действительно могла всё.
— Мне нужно к маме, — сказала я. — Забрать Ваню.
— К маме нельзя, — отрезала Лариса. — Туда они поедут в первую очередь. Кирилл знает адрес?
— Конечно.
— Значит, там уже дежурит его машина. Или наряд, который он купил. Скажут, что ты украла ребёнка и находишься в неадекватном состоянии.
У меня перехватило дыхание.
— Но я не могу оставить его!
— Позвони маме. Скажи, чтобы вывела его через чёрный ход. Или через соседей. Я знаю тот двор, я... я следила за вами.
Я повернулась к ней.
— Ты следила?
Лариса затянулась, выдохнула дым в окно.
— А ты думала, я родила, взяла бабки и забыла? — она горько усмехнулась. — Это мой сын, Полина. Биологически. Я видела, как он пошел в первый класс. Видела, как ты ему шнурки завязывала. Ты... ты хорошая мать. Лучше, чем я была бы.
В машине повисла тишина. Только шум дождя и гул мотора.
Я набрала маму. Гудки шли вечность.
— Алло? Поля? — голос мамы дрожал. — Тут Кирилл приехал. С каким-то мужчиной. Стучат в дверь, требуют Ваню. Кричат, что ты сошла с ума.
Сердце упало куда-то в желудок.
— Мама, не открывай! — закричала я. — Слышишь? Не открывай! Вызови полицию, скажи, что ломятся посторонние!
— Я... я боюсь, Поля. Ванечка проснулся, плачет...
Лариса выхватила у меня телефон.
— Анна Петровна? Это... знакомая Полины. Слушайте внимательно. У вас есть соседка снизу, баба Клава? У которой ключ есть? Да? Отлично. Берите Ваню, в одеяло — и к ней. Тихо. Прямо сейчас. Мы будем через десять минут во дворе, у помойки, где темно. Бегом!
Она швырнула телефон мне на колени и вдавила газ в пол.
Эти десять минут были самыми длинными в моей жизни. Я молилась. Всем богам, в которых не верила.
Когда мы влетели во двор, там уже стоял чёрный джип Кирилла. Возле подъезда маячила фигура — его водитель.
— Пригнитесь, — скомандовала Лариса. Она заглушила фары и заехала с другой стороны, через бордюр, прямо на газон.
Мы выскочили. Темнота, дождь, запах мокрого асфальта и гниющих яблок.
Из тени подъезда вынырнула маленькая фигурка в пижаме и куртке нараспашку. Мама тащила Ваню за руку.
— Мама! — он бросился ко мне, сонный, испуганный.
Я схватила его, прижала к себе. Он был тёплый, пах молоком и сном. Мой. Никто не посмеет сказать, что не мой.
— В машину, быстро! — шикнула Лариса.
Мама сунула мне в руку пакет.
— Тут документы, Поля. И деньги, что были дома... Господи, что происходит?
— Я позвоню, мам. Прости. Закройся и никому не открывай.
Мы прыгнули в «Форд». Лариса рванула с места так, что колёса взвизгнули. В этот момент водитель Кирилла обернулся. Я увидела, как он достает телефон.
— Уходим огородами, — Лариса крутанула руль.
Мы петляли по переулкам полчаса. Ваня уснул у меня на коленях, всхлипывая во сне. Я гладила его по голове и смотрела в окно на проплывающие фонари.
— Куда нам? — спросила я, когда мы выехали на трассу.
— У меня есть дача. Заброшенная. Летний домик, но печка есть. Там не найдут. Пересидишь пару дней, пока страсти улягутся.
— Почему ты мне помогаешь? — снова спросила я. — Ты же получила деньги. Ты могла просто исчезнуть.
Лариса помолчала.
— Потому что я видела твоё лицо в ресторане, — тихо сказала она. — И лицо Инны. Я знаю этот взгляд. Она смотрела так на меня, когда я была беременна. Как на инкубатор. Как на мусор. Я не хочу, чтобы она победила. Хотя бы раз.
Мы приехали под утро. Домик был сырой, пахло мышами. Но там были дрова и старый диван.
Лариса не осталась.
— Мне надо к своим. Муж проснётся — убьёт.
Она достала из кошелька пачку купюр.
— Тут тридцать тысяч. Всё, что есть. Возьми.
— Я не могу...
— Бери! — она сунула деньги мне в карман. — Это алименты. За семь лет.
Она уехала, оставив нас в тишине.
Прошло полгода.
Я сижу на кухне съёмной однушки. Окраина города, вид на промзону. Обои старые, кран подтекает. Кап-кап.
Ваня рисует в комнате.
Никакого хэппи-энда в голливудском стиле не случилось. Я не отсудила у них миллионы. Я не стала владелицей заводов и пароходов.
Война была грязной.
Кирилл заблокировал все счета. Он пытался уволить меня с работы, надавив на директора музея. Слава богу, мой шеф — старый интеллигент, который терпеть не может «новых хозяев жизни». Он меня отстоял.
Суды идут до сих пор. Инна Сергеевна наняла свору адвокатов. Они пытались доказать, что я алкоголичка, что я недееспособна.
Но у меня был козырь. Тот самый конверт. И показания Ларисы — да, она дала их. Анонимно, через нотариуса, но этого хватило, чтобы припугнуть опеку.
Мы заключили мировое соглашение. Хрупкое, как лед в апреле.
Я отказалась от претензий на имущество (квартира и правда была оформлена на свекровь дарственной). Взамен Кирилл отказался от претензий на Ваню.
Официально — «место жительства ребенка с матерью».
Он платит алименты. Минималку с официальной зарплаты в 20 тысяч рублей. Остальное прячет. Пусть.
Ваня скучает. Это самое трудное.
— Мам, а почему папа не приходит? — спрашивает он иногда перед сном.
Что я должна сказать? Что папа выбрал бабушку и деньги? Что папа — трус?
— Папа много работает, малыш. Но он тебя любит.
Я вру. Впервые вру сыну. Потому что правда убьет его детство.
Но есть и другая правда.
Вчера я шла с работы. Усталая, сумка оттягивала плечо. В кошельке — тысяча рублей до зарплаты. В сапоге — дырка.
Я подошла к подъезду. И увидела её.
Инна Сергеевна сидела в тонированном автомобиле. Окно было приоткрыто.
Она постарела лет на десять. Идеальная укладка сбилась, под глазами — мешки. Говорят, после того скандала в ресторане от неё отвернулись многие «нужные люди». Репутация в их кругу дороже денег. А история с покупкой внука стала городской сплетней №1.
Она смотрела на меня. Долго. С ненавистью? Нет. С какой-то странной, жадной тоской.
Она видела, как Ваня выбежал из подъезда встречать меня. Как он повис у меня на шее. Как я поцеловала его в макушку.
Она видела то, что нельзя купить ни за какие деньги.
Она подняла стекло и машина уехала.
Я зашла в квартиру. Тесную, чужую. Но в ней пахло жареной картошкой и моим сыном.
Я сняла пальто. Посмотрела в зеркало. Морщины в уголках глаз стали глубже. Седая прядь в виске.
Я больше не «девочка Кирилла». Я не удобная невестка. Я никто для светского общества.
У меня нет машины, нет дачи, нет уверенности в завтрашнем дне. Иногда по ночам мне страшно так, что я кусаю подушку, чтобы не завыть.
Но я свободна.
Я налила чай. Села рядом с Ваней.
— Что рисуешь? — спросила я.
— Нас, — он показал рисунок.
Две фигурки. Я и он. И огромный желтый дом. И солнце.
— А где папа? — спросила я осторожно.
Ваня подумал, грызя карандаш.
— Папа в другой сказке, — серьезно сказал он. — Там, где злая королева. А мы в своей.
Я прижала его к себе.
— Да, родной. Мы в своей.
И впервые за полгода я не заплакала. Я улыбнулась.
Потому что моя сказка, может, и страшная, и бедная, но она — настоящая.
А их «порода» оказалась просто пылью. Дорогой, золотой пылью, которую смыл один осенний дождь.
Жду ваши мысли в комментариях! Как бы вы поступили на месте Полины? Простили бы Ларису?
