Прошло ещё десять дней. Вера уже почти привыкла к состоянию «перемирия», когда дед Матвей позвал её в контору. Не для отчёта по телефону, а лично. «Приходите, есть что показать».
Она шла по знакомой улице и чувствовала, как нервно сжимается желудок. Десять дней молчания, десять дней работы над кружевом, десять дней попыток не думать. И вот сейчас — развязка. Она вошла в пыльную, прокуренную контору, села на скрипучий стул напротив старика.
Дед Матвей не стал томить. Достал из стопки папок несколько листов, скреплённых степлером, и положил перед ней.
«Проект мирового соглашения. От их адвокатов. Третья редакция. Читайте.»
Вера взяла документ. Пальцы слегка дрожали, но голова была ясной. Она читала медленно, вчитываясь в каждую строчку. И с каждым абзацем внутри неё росло удивление, переходящее в изумление.
Первый пункт: квартира. Не отказ от неё, а раздел. Компенсация в размере 50% рыночной стоимости, выплачиваемая Дмитрием в течение шести месяцев с подписанием соглашения. Без процентов, без условий.
Второй пункт: архитектурная мастерская. Признаётся её единоличной собственностью, все претензии Дмитрия снимаются. Без компенсаций, без возврата «займов».
Третий пункт: компенсация морального вреда. Отсутствует. Более того, пункт о неразглашении переформулирован так, что он обязывает к молчанию обе стороны. Обоюдный нейтралитет.
Четвёртый пункт: её личные вещи, оставшиеся в квартире, будут упакованы и отправлены по указанному ею адресу за счёт Дмитрия в течение двух недель.
Пятый пункт: развод оформляется в установленном порядке, никакие претензии имущественного и неимущественного характера в будущем не предъявляются.
Это была не просто победа. Это была капитуляция противника на условиях, близких к идеальным. Она не просто отстояла себя. Она выиграла.
Вера подняла глаза на деда Матвея. Тот сидел, попыхивая незажжённой трубкой, и в уголках его губ пряталась довольная усмешка.
«Как?» — только и смогла выдохнуть она.
«А вот так, — старик пожал плечами. — Я же говорил: они испугались. Не столько суда, сколько огласки. У вашего супруга, как выяснилось, большие планы на политическую карьеру. Светиться в скандальном бракоразводном процессе с обвинениями в измене и финансовых махинациях ему совершенно невыгодно. А когда я в переписке аккуратно намекнул, что у нас есть информация, которую можно было бы… обнародовать в случае необходимости, — они очень быстро пересмотрели свою позицию.»
«Вы их шантажировали?»
«Я вёл переговоры, — поправил дед Матвей. — Указывал на риски. Это не шантаж, это предупреждение. Разница есть. И потом, главное — у вас были реальные основания для претензий. Квартира — ваша по закону, мастерская — ваша по документам. Они просто пытались вас запугать. Когда поняли, что не запугивается, — отступили. Всё честно.»
Вера снова посмотрела в документ. Половина стоимости квартиры. Это были огромные деньги. Достаточные, чтобы купить здесь, в Вышгороде, небольшой дом. Или открыть свою мастерскую. Или просто жить несколько лет, ни в чём себе не отказывая, занимаясь только кружевом.
«Я не знаю, — медленно сказала она. — Брать у него деньги…»
«Не у него. Это ваши деньги. Ваша доля в общем имуществе. То, что вы заработали за десять лет. Не он вам дарит, вы своё забираете. Разницу чувствуете?»
«Чувствую, — кивнула она. — Но всё равно… противно.»
«Противно будет, если не возьмёте. Тогда получится, что он вас обокрал и остался безнаказанным. А так — справедливость. Пусть платит. Для него это будет лучший урок.»
Вера молчала. Перед глазами проносились десять лет брака. Совместные планы, общие мечты, его обещания, её вера. И вот итог — не любовь, не дети, не счастливая старость, а сухие юридические формулировки и денежная компенсация за разрушенную жизнь. Горько. Но это была честная горечь. Горечь признания реальности.
«Я подпишу, — сказала она наконец. — Но при одном условии.»
«Каком?»
«Я хочу, чтобы в тексте было указано: инициатором развода является он. На основании собственного решения. И чтобы там не было ни слова о моём «неадекватном поведении», «оставлении семьи» или чём-то подобном. Пусть официально признает, что это его выбор.»
Дед Матвей хмыкнул. «Гордость?»
«Нет. Правда. Это он разрушил брак. Не я. Я просто ушла. Пусть хотя бы на бумаге это будет отражено. Для меня важно.»
«Для него это будет унизительно. Но, думаю, согласятся. Им терять нечего, а сделку завершить надо. Попробуем.»
Он сделал пометку в своём блокноте.
«Через три дня пришлют финальную версию. Тогда и подпишете. А пока — можете выдохнуть. Война окончена. Вы победили.»
Вера вышла из конторы на шатающихся ногах. Было солнечно, ветер гонял по тротуару прошлогодние листья. Она села на лавочку у комиссионки и просто сидела, глядя перед собой. Победа. Настоящая, юридически оформленная победа. Она не ожидала, что будет чувствовать такую… пустоту. Не эйфорию, не торжество. Тишину. Как будто внутри, наконец, отпустило что-то, что держалось на пределе все эти месяцы. Страх. Страх оказаться на улице без ничего. Страх быть уничтоженной тем, кого она когда-то любила. Страх перед его всесилием.
Оказалось, он не всесилен. Оказалось, у него есть слабые места, и если знать, куда бить, можно выстоять даже против целой юридической фирмы. Оказалось, она сильнее, чем думала.
В парке она встретила Льва. Он нёс в руках какой-то длинный, завёрнутый в мешковину предмет. Увидев её, остановился.
«Что с лицом?» — спросил он без предисловий.
«Выиграла, — сказала она. — Суд. То есть не суд, переговоры. Но выиграла. Получила деньги, мастерскую, свободу. Всё.»
Он смотрел на неё, и в его глазах читалось что-то сложное. Не поздравление, не радость. Уважение.
«Тяжело?» — спросил он.
«Не знаю. Пусто как-то.»
«Пройдёт. Пустота — это место для нового. Не торопись заполнять чем попало. Посиди в пустоте, привыкни. Она не страшная. Она — чистая.»
Он развернул свёрток. Внутри была готовая рама для её будущей выставки — широкая, из светлого дуба, с тонкой резьбой по краям. В узоре угадывались переплетающиеся нити.
«Для главной работы, — пояснил он. — Для «Двух берегов». Закончишь — вставим.»
Она смотрела на раму и чувствовала, как пустота внутри начинает понемногу заполняться. Не деньгами, не статусом, не местью. А чем-то тёплым, живым. Тем, что было между ними — этим странным, молчаливым, надёжным. Тем, что не нуждалось в словах.
«Спасибо», — сказала она.
Он кивнул и пошёл дальше, унося свою раму к её дому.
Вера ещё посидела немного, а потом встала и медленно пошла обратно. Вечером она позвонила деду Матвею и подтвердила: она согласна на условия, кроме того пункта, который касается инициативы развода. Пусть переписывают. Она подождёт.
Она ждала три дня. Плела небо над «Двумя берегами», помогала Марфе Семёновне с огородом, ходила на посиделки. На третий день дед Матвей позвонил: «Всё согласовано. Завтра привезут документы на подпись. В вашей редакции.»
На следующее утро Вера сидела в его конторе и ставила подписи на каждом листе. Синие чернила, ровные строчки. Её имя. Её решение. Её жизнь, которую она теперь контролировала сама.
Когда последний лист был подписан, дед Матвей протянул ей копию.
«Храните. На память. И в архив, если что. Но надеюсь, больше не пригодится.»
«Надеюсь», — сказала Вера.
Она вышла на улицу. Солнце светило по-прежнему. Ветер гонял листья. Мир не изменился. Но она — да. Она была другой. Свободной. По-настоящему, официально, юридически свободной. И в этой свободе открывалось столько возможностей, что голова шла круг.
Но она не торопилась. Пустота внутри была всё ещё там. Но теперь Вера знала, что это не пустота поражения. Это тишина перед началом. Чистый лист. И у неё были все инструменты, чтобы заполнить его самым прекрасным узором, какой только можно вообразить.
Если вам откликнулась эта история — подпишитесь на канал "Сердце и Вопрос"! Ваша поддержка — как искра в ночи: она вдохновляет на новые главы, полные эмоций, сомнений, надежд и решений. Вместе мы ищем ответы — в её сердце и в своём.
❤️ Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/66fe4cc0303c8129ca464692