Письмо ушло. Тяжёлый, плотный конверт с уведомлением о вручении теперь путешествовал по почтовым сортировочным центрам, приближаясь к московскому офису Дмитрия. Вера стояла у окошка почты, глядя, как сотрудница наклеивает последние марки, ставит штампы, и чувствовала странную пустоту. Она сделала ход. Сделала правильно, грамотно, с помощью деда Матвея. И теперь наступала пауза. Самое страшное для того, кто привык контролировать ситуацию.
«Что теперь?» — спросила она.
«Теперь — ждать, — ответил дед Матвей, пряча квитанцию в потёртый портфель. — Неделя, две, может, месяц. Они будут совещаться, переоценивать риски, нервничать. А вы будете жить.»
«Легко сказать», — вздохнула Вера.
«А кто говорил, что будет легко? — старик усмехнулся. — Тяжело. Но это тяжёлое — продуктивное. А то, что вы раньше делали — бегство, паника, самокопание — оно было лёгким и бесполезным. Теперь вы в игре. Правила знаете. Фигуры расставили. Осталось дождаться хода противника и не наломать дров в ожидании.»
Дед Матвей ушёл в свою контору, а Вера осталась на крыльце почты. Был серый, прохладный день, небо затянуло облаками. Вышгород занимался своими обычными делами: бабушки тащили сумки с рынка, дети гоняли мяч на пустыре, редкие машины проезжали по лужам. Мир не знал о той битве, которая только что началась на юридическом фронте, и продолжал течь по своим простым, понятным законам.
И Вера вдруг поняла, что это и есть её главная задача на сейчас — не дать этой битве захватить себя целиком. Не позволить Дмитрию, за тысячи километров, снова стать центром её вселенной. Не позволить его агрессии продиктовать ей, чем наполнять каждый час, каждую минуту. Раньше он был центром её жизни — как муж, как партнёр. Теперь он пытался стать центром её войны. Но она не имела права отдавать ему и эту территорию.
Она вернулась в дом, поднялась в свою комнату и села за «Два берега». Работа ждала её там же, где она её оставила вчера. Нити, коклюшки, незаконченная лодка, плывущая под сомкнутыми кронами. Вера взяла в руки палисандровую коклюшку, подарок Льва, и сделала первый стежок.
Поначалу мысли всё время соскальзывали на письмо. «Он уже получил? Читает сейчас? Злится? Смеётся? Перезванивает юристам?» Но она заставляла себя возвращать внимание к узору. К тому, как ложится нить, как меняется натяжение, как проступает сквозь ажур сетки форма лодки. Минут через десять она поймала тот самый ритм — ритм, в котором пальцы работают сами, а сознание погружается в тишину. Дмитрий исчез. Остались только «Два берега».
Она работала два часа, не отрываясь. Когда подняла голову, за окном уже стемнело. На душе было удивительно спокойно. Она не решила проблему, не приблизилась к развязке, но она сделала нечто более важное — она доказала себе, что её новая жизнь, выстроенная с таким трудом, не рассыплется от первого же удара извне. У неё есть опора. И эта опора — не в юридических документах и не в деньгах. Она в том, что она делает своими руками.
Вечером пришла Марфа Семёновна с чайником и двумя чашками. Редкий жест — обычно Вера спускалась на кухню сама. Старуха села напротив, разлила чай.
«Ну что, отправила грамоту своему князю?»
«Отправила.»
«И теперь сидишь, думаешь, чем ответит?»
«Сижу, думаю. И плету. Стараюсь не думать.»
«Правильно, — Марфа Семёновна отхлебнула чай. — Плетение — оно мысли выравнивает. Как дорога, по которой идёшь. Если смотреть только под ноги — заблудишься. Если смотреть вдаль — споткнёшься. Надо и туда, и сюда, и ритм держать.»
Она помолчала, потом добавила:
«Я когда мужа похоронила, тоже думала — всё, жизнь кончилась. А она не кончилась. Она просто в другую сторону пошла. Настя тогда маленькая была, её растить надо было. Я и растила. День за днём, урок за уроком. Думать про горе некогда было. А потом оглянулась — а горя уже и нет. Исходило по капле, в делах, в заботах. Осталась только память. Светлая.»
Она посмотрела на Веру поверх очков. «Твоё дело сейчас — не дать его злобе себя съесть. Делай своё. Плети. Выставку готовь. Живи. А бумаги пусть другие читают. Для того дед Матвей есть.»
Вера кивнула. Легко не стало, но появилась ясность. Она не отменяла войну на бумажном фронте, но она переставала быть её пленницей. У неё была жизнь. И она была полнее и интереснее, чем когда-либо в Москве. У неё были отношения (не любовь, не дружба, а нечто более сложное и честное) с Львом. У неё было ремесло, которое с каждым днём становилось ближе к искусству. У неё была община женщин, которые видели в ней не городскую чудачку, а мастерицу и помощницу. И у неё была Настя — призрак, ставший соавтором.
Дмитрий не мог отнять у неё ничего из этого. Даже если бы выиграл все суды и оставил её без копейки. Потому что это не покупалось и не продавалось. Это зарабатывалось трудом, временем и доверием. И это было единственное настоящее богатство.
Следующие дни Вера выстроила с железной дисциплиной. Утро — сбор документов, звонки деду Матвею, уточнение деталей. День — работа над «Двумя берегами» и подготовка к выставке (Лев принёс готовые витрины, они вместе примеряли их в комнате, двигали мебель, искали свет). Вечер — посиделки, помощь соседям, чай с Марфой Семёновной. Ночь — сон без сновидений, тяжёлый и здоровый.
Она не включала телефон. Не проверяла почту. Вся коммуникация с внешним миром шла через деда Матвея. Он звонил ей на городской номер раз в два дня с короткими отчётами: «Ответа пока нет. Ждём.» Этого было достаточно.
Прошла неделя. Потом ещё одна. Лодка на «Двух берегах» обрела почти законченную форму, и Вера приступила к самому сложному — ажурному небу над кронами деревьев, сотканному из тончайшей, почти невидимой нити цвета слоновой кости. Работа требовала предельной концентрации. Одно неверное движение — и нить рвалась, и приходилось начинать заново, распуская уже сплетённое. Она злилась, распускала, начинала снова. И в этом цикле ошибок и исправлений Дмитрий исчезал окончательно.
На одиннадцатый день после отправки письма дед Матвей позвонил с неожиданной новостью:
«Пришёл ответ. Не от него, от адвоката. Хотят переговоров. Не суда, а переговоров. В нейтральном формате. Готовы обсуждать условия раздела. Это наш выигрыш, Вера Александровна. Первый раунд за нами.»
Она молчала, прижимая трубку к уху.
«Вы слышите? Они не ожидали, что вы дадите бой. Думали, испугаетесь, подпишете. А вы не испугались. Теперь они в позиции догоняющих.»
«И что мне делать?» — голос её был спокойным.
«Ничего. Ждать. Я буду вести переговоры. Вы — занимайтесь своим кружевом. Вы же им занимаетесь?»
«Да.»
«Вот и хорошо. Потому что ваше спокойствие — лучший аргумент. Они ждут истерики, ждут, что вы кинетесь на них с кулаками. А вы молчите и плетёте кружево. Это их пугает больше всего. Не знают, что у вас на уме. Не знают, чего вы хотите на самом деле.»
«Я знаю, чего хочу, — сказала Вера. — Свободы. От него. От прошлого. Чтобы он оставил меня в покое и перестал быть моей проблемой.»
«Вот это и будет нашим конечным условием. Добьёмся. Не сразу, но добьёмся. А пока — терпение. И кружево.»
Она повесила трубку, посидела минуту, глядя в стену. Потом встала, подошла к подушке, взяла коклюшки и продолжила плести небо. Руки не дрожали.
Если вам откликнулась эта история — подпишитесь на канал "Сердце и Вопрос"! Ваша поддержка — как искра в ночи: она вдохновляет на новые главы, полные эмоций, сомнений, надежд и решений. Вместе мы ищем ответы — в её сердце и в своём.
❤️ Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/66fe4cc0303c8129ca464692