Она спрятала меня, отмыла, перевязала раны, накормила. У неё не было мужа, она жила одна с кошкой.
— Тебя ищут везде, — шептала она, обрабатывая мои ссадины зелёнкой. — Говорят, ты опасен для общества. Псих с вьетнамским синдромом.
— Афганским, — поправил я.
— Какая разница? Шахов выступал по новостям. Сказал, что лично контролирует операцию по твоей поимке.
— Он боится, — усмехнулся я.
— Значит, ты всё делаешь правильно?
Я просидел у Веры два дня. Это было опасно для неё, но мне нужно было восстановить силы. И мне нужно было оружие. ТТ — это хорошо для подворотни. Для войны с полковником милиции нужно что-то серьёзнее. Я вспомнил про афганский след.
В Москве жил один человек — Ибрагим. Бывший полевой командир, который перешёл на сторону советской власти, а потом перебрался в Союз. Он торговал наркотой и оружием, но у него был свой кодекс чести. Однажды я спас ему жизнь в перевале Саланг. Он поклялся, что должник мой до гробовой доски.
Ибрагим держал точку на Даниловском рынке. Торговал сухофруктами. Официально. Я попросил Веру купить мне краску для волос и очки. Я изменил внешность. Покрасился в жгучего брюнета, сбрил щетину, надел дешёвый костюм, который Вера выпросила у соседа-алкаша. Я поехал на Даниловский. Ибрагим узнал меня не сразу. Он постарел, обрюзг. Но глаза остались те же — чёрные маслины, в которых пряталась смерть.
Мы сидели в подсобке среди мешков с курагой и рисом.
— Ты шумишь, Глеб, — цокнул языком Ибрагим, наливая мне зелёный чай. — Вся Москва гудит. Шахов рвёт и мечет. Он задействовал спецназ, ОМОН, даже КГБ подключил. Ты наступил на хвост очень большому дракону.
— Мне нужно железо, Ибрагим. И мне нужна взрывчатка.
— Зачем? Хочешь взорвать Кремль?
— Хочу взорвать логово дракона.
Ибрагим покачал головой.
— Это дорога в один конец, шурави. Ты не вернёшься.
— Я уже не вернулся. Мой сын в могиле. Я иду к нему. Но я не пойду с пустыми руками.
Ибрагим молчал долго. Потом встал, отодвинул мешок с рисом. Под ним был люк.
— Бери. Денег не возьму. Долг платежом красен. Но помни: если тебя возьмут, ты меня не знаешь.
Я спустился в схрон. Там было всё. Эхо войны. Я выбрал СВД — снайперскую винтовку Драгунова — с глушителем. Пару гранат Ф-1, старых добрых лимонок. И брикет пластита.
— Пусть твоя рука будет твёрдой, — сказал Ибрагим на прощание.
Теперь у меня было оружие. Но мне нужен был план. Как достать Шахова? Дом на Кутузовском — крепость. Стрелять в окно — бронированные стёкла. Ждать у подъезда — там охраны больше, чем у мавзолея. Нужно было выманить его. Заставить его ошибиться. Заставить его бояться так сильно, что он потеряет осторожность.
Я знал, что у Шахова есть слабое место, как у любого такого упыря — деньги. «Уроборос» — это бизнес. Огромный поток наличных. Рэкет, наркотики. Деньги нужно отмывать, складировать. Я снова связался с Вылиным. На этот раз я не звонил. Я подкараулил его в подъезде его дома. Прижал к стене, закрыл рот рукой.
— Тихо, Аркадий, это я.
Он чуть не упал в обморок.
— Ты? Ты жив?
— Где общак? Где Шахов хранит деньги банды? Ты журналист и копал под них, ты должен знать.
— Я не знаю точно, — прохрипел он. — Но ходят слухи. Есть склад. Овощебаза в Бирюлёве. Официально — овощи, реально — перевалочный пункт наркоты и хранилище нала. Там всем заправляет Химик.
Химик. Он выжил в Малаховке. Живучая тварь.
— Спасибо, Аркадий. Пиши некролог на Химика. Завтра он понадобится.
Овощебаза в Бирюлёве. Огромная территория, заборы с колючкой, вышки. Ночью там жизнь только начинается. Фуры заезжают и выезжают. Я провёл разведку. Охрана серьёзная, автоматчики. Но это не милиция. Это бандиты. А бандиты ленивы и самоуверены.
Я проник на территорию через ливневую канализацию. Вонь стояла страшная. Крысы размером с кошек шарахались от луча фонаря. Я выбрался в центре базы, за ангаром. Главный ангар светился. Там стояли столы. Люди считали деньги, фасовали белый порошок по пакетам. Химик был там. Он сидел в кресле с перебинтованной рукой — мой подарок из Малаховки. Он орал на кого-то по телефону.
— Шахов сказал усилить охрану! Этот псих где-то рядом! Если он сунется сюда, спущу шкуру!
Я заминировал опоры ангара. Пластит — штука надёжная. Таймер на десять минут. Потом я занял позицию на крыше соседнего склада. Расчехлил СВД. Прицел ночного видения — подарок Ибрагима — окрасил мир в зелёный цвет. Я поймал в перекрестие голову Химика.
— За Антона! — прошептал я.
Выстрел. Глухой хлопок. Стекло офисной будки внутри ангара разлетелось. Голова Химика дёрнулась и взорвалась чёрным облаком в прицеле. Он рухнул на стол, прямо на пачки денег. Началась паника. Бандиты заметались, хватаясь за оружие, стреляя в воздух, в темноту. Я сделал ещё два выстрела. Убрал главаря охраны и того, кто стоял у рубильника света. А потом сработал таймер.
Взрыв был такой силы, что меня подбросило на крыше. Крыша ангара взлетела в воздух, стены сложились внутрь. Огненный шар поднялся в небо, освещая Бирюлёво как днём. Миллионы рублей, килограммы героина — всё превратилось в пепел. Я смотрел на этот костёр и знал: Шахов увидит его. Он увидит этот огонь из своего окна на Кутузовском, и он поймёт, что я иду за ним.
Я уничтожил его кошелёк. Теперь зверь будет ранен. А раненый зверь делает ошибки. Я уходил дворами, пока к базе неслись пожарные и милиция. В ближайшем таксофоне я набрал номер дежурной части ГУВД.
— Дежурный, слушаю.
— Передайте полковнику Шахову, — сказал я спокойно, — это Глеб Шубин. Скажите ему: «Уроборос сожрал свой хвост». Я жду его.
— Где ждёте? Алло?
— Там, где всё началось.
Я повесил трубку. Там, где всё началось. Сберкасса на Ломоносовском. Это было единственное место, где я мог поставить точку. Место, где умер мой сын и где умер я. Завтра будет финал. Или я убью Шахова, или он убьёт меня. Третьего не дано. Я погладил приклад винтовки.
— Потерпи, сынок, скоро всё закончится.
Москва плакала. Мелкий холодный дождь, который зарядил с вечера, превратил улицы в чёрные зеркала. Ломоносовский проспект в три часа ночи был пуст. Фонари отражались в лужах дрожащими жёлтыми пятнами, похожими на глаза больных зверей.
Я стоял внутри сберегательной кассы. Она не работала уже полгода. После того налёта её закрыли на ремонт, который так и не начался. Окна были забиты листами фанеры. На двери висел амбарный замок, который я срезал ножовкой пять минут назад.
Внутри пахло сыростью, старой бумагой и застоявшейся смертью. Я включил карманный фонарик, прикрыв стекло ладонью, чтобы оставить лишь узкую полоску света. Луч скользнул по обшарпанным стенам, по пустым окошкам кассиров, по грязному кафельному полу. Я нашёл это место. Пятно. Оно уже давно высохло, его топтали сотни ног, его пытались отмыть уборщицы хлоркой. Но я видел его. Тёмный контур на полу.
Там, где упал Антон. Там, где его жизнь вытекла из него за три минуты. Я сел на корточки и коснулся кафеля пальцами. Он был ледяным.
— Я пришёл, сынок, — прошептал я в пустоту. — Гости уже в пути. Мы накроем стол.
У меня оставалось мало времени. Шахов не заставит себя ждать. Его гордость уязвлена, его кошелёк сожжён, его авторитет растоптан. Он приедет убивать. Не арестовывать, не судить — убивать. И он привезёт с собой свору. Я знал тактику спецназа МВД. Я сам писал учебники для таких операций: оцепление, снайперы на крышах, штурмовая группа, газ, светошумовые гранаты.
Но Шахов допустит ошибку. Он будет думать, что я загнанная крыса, которая забилась в угол от страха. Он не поймёт, что я не жертва. Я — наживка.
Я достал из рюкзака всё, что у меня осталось: СВД с тремя патронами, ТТ с двумя обоймами и подарок Ибрагима — последнюю гранату РГД-5. Мало? Для войны — да. Для мести — достаточно.
Я забаррикадировал заднюю дверь столом и старым сейфом — единственный вход остался центральный. Я расчистил сектор обстрела, убрал стулья, перевернул одну из кассовых стоек на бок, создав укрытие. Потом я сделал то, чему меня научили в горах Гиндукуша. Я нашёл в коморке уборщицы забытые бутылки с хлоркой и чистящим средством с аммиаком. Я разбил их, смешивая жидкости в ядовитую лужу.
Едкий, удушливый запах пополз по залу. Это не зарин, но глаза жгло не хуже, чем от слезоточивого газа. Я занял позицию в глубине зала, за стойкой. Положил винтовку на прилавок. И стал ждать.
3:45 утра. Сначала я услышал звук моторов — тяжёлый, низкий гул. Потом визг тормозов. Я посмотрел в щель между листами фанеры на окне. Они приехали. Три машины: две милицейские «канарейки» — уазики с мигалками — и чёрная «Волга». Шахов любил комфорт даже на войне.
Из уазиков высыпали люди. ОМОН. Каски, бронежилеты, укороченные автоматы. Человек десять. Они действовали профессионально, но лениво. Они не видели угрозы. Они думали, что идут брать одного психа-одиночку.
Из «Волги» вышел он — полковник Валерий Шахов. Он был огромен, в длинном плаще, в фуражке с высокой тульёй. Он стоял под дождём, не пригибаясь, и смотрел на тёмные окна сберкассы. В его позе читалась абсолютная власть. Он чувствовал себя хозяином этого города. Рядом с ним крутился адъютант — какой-то майор, державший над ним зонт.
— Оцепить периметр! — голос Шахова прогремел даже сквозь шум дождя. — В переговоры не вступать. Живым он мне не нужен. Огонь на поражение при любом движении.
Я усмехнулся. Никаких «сдавайтесь», никаких «вы окружены» — просто расстрел.
— Работай, сука, — прошептал я, прижимая приклад СВД к плечу.
Я навёл перекрестие не на Шахова. Его достать сейчас слишком просто, слишком легко. Он должен понять. Он должен испугаться. Я выстрелил в бензобак машины. Пуля снайперской винтовки прошила металл, как картон. Второй выстрел — трассирующий. Искра, вспышка. «Волга» взлетела на воздух.
Взрывной волной Шахова и его адъютанта отбросило в грязную лужу. Омоновцы присели, закрываясь руками. Осколки стекла и металла брызнули во все стороны. В сберкассе зазвенели остатки стёкол за фанерой. Я отбросил винтовку. В тесном помещении она была бесполезна. Теперь — только пистолет.
Снаружи началась паника.
— Снайпер! Ложись! Откуда бьют?
Шахов поднялся на четвереньки. Его плащ был в грязи, фуражка слетела. Он орал, брызгая слюной:
— Взять его! Штурм! Гранаты! Уничтожить!
Они пошли. Двое бойцов подбежали к двери, выбили замок — который я и так срезал, но прикрыл — ударом ноги. Внутрь полетела дымовая граната. Она зашипела, крутясь по полу, извергая клубы белого дыма.
Я надел заранее приготовленную ватно-марлевую повязку, смоченную водой. Слабая защита, но лучше, чем ничего. Дым заполнил зал. Видимость — ноль. Они вошли. Трое. Тяжёлые ботинки грохотали по кафелю. Лучи подствольных фонарей резали туман.
— Чисто! Чисто! Где он?
Я был не там, где они ждали. Я не прятался за стойкой. Я лежал на верхушке шкафа для документов, под самым потолком, в углу. Сверху видно лучше. Они прошли подо мной. Я видел их спины, обтянутые бронежилетами. Шеи были открыты. Я спрыгнул. Первого я ударил ногами в спину, сбив с ног. В падении выстрелил второму в колено. Бронежилет пистолет не пробьёт. Второй заорал. Третий развернулся, начал палить веером, вслепую. Пули крошили штукатурку, летела пыль. Я перекатился под прикрытие стойки.
— Минус два, — посчитал я. — Осталось восемь. И Шахов.
Перестрелка длилась пять минут. Адские пять минут. Грохот, крики, запах пороха и газа. Я менял позиции, ползал по битому стеклу, стрелял одиночными. Я не убивал их — я бил по ногам, по рукам. Это были солдаты, выполняющие приказ, пусть и преступный. Моя цель была не они.
Они отступили. Вытащили раненых, откатились на улицу. Наступила тишина. Звенящая, давящая тишина. Я проверил магазин. Четыре патрона. Я сидел у стены, зажимая бок. Осколок плитки или рикошет рассёк кожу. Кровь текла по рёбрам, горячая и липкая.
— Шубин! — голос Шахова раздался совсем близко, у самого входа. — Я знаю, что ты меня слышишь!
Я молчал.
— Ты хороший воин, Глеб, — продолжал он. — Я читал твоё досье. Орден Красной Звезды, медаль за отвагу. Ты герой. Зачем тебе это? Зачем ты пошёл против системы? Мы могли бы договориться. Ты мог бы работать на меня.
Я рассмеялся — хриплым, лающим смехом.
— На тебя? Я лучше буду работать червям в могиле.
— Твой сын погиб случайно! — заорал Шахов. Нервы у него сдавали. — Это эксцесс исполнителя! Мои люди не хотели мокрухи. Пацан сам дернулся!
— Он дернулся, потому что у него была честь. Слово, которое ты забыл, полковник.
— Честь? — Шахов вошёл внутрь. Один. Я удивился. Он был либо безумно храбр, либо безумно глуп. Или он знал что-то, чего не знал я.
Он стоял в дверном проёме, подсвеченный фарами уазиков. В руках у него был автомат Калашникова. Он держал его уверенно.
— Честь — это сказка для идиотов, Шубин, — сказал он, делая шаг в зал. Дым уже рассеивался. — Есть только сила и власть. Я держу этот город. Я навожу порядок там, где власть импотентов из Кремля не может ничего сделать. Да, я беру деньги. Да, я крошу. Но я создаю структуру. А ты? Ты просто хаос. Ты разрушитель.
Он шёл вперёд, водя стволом из стороны в сторону. Он искал меня.
— Выходи! Прими смерть как мужчина!
Я встал. Я вышел из тени, из-за колонны, в пяти метрах от него. Шахов резко развернулся, навёл на меня ствол.
— Вот ты и попался, крыса!
Я стоял перед ним, опустив руки. Пистолет я заткнул за пояс. В правой руке я сжимал гранату. Чека уже была выдернута, рычаг прижат побелевшими пальцами. Шахов увидел гранату. Его глаза расширились. Дуло автомата дрогнуло.
— Не стреляй, Валера, — сказал я тихо. — У меня РГД. Если я упаду, рычаг отпустится. Мы взлетим вместе. И твоя новая структура, и твой порядок — всё останется на этих стенах в виде фарша.
Шахов замер. Пот тек по его лицу, смешиваясь с грязью.
— Ты блефуешь, — просипел он.
— Блефуют в покере, полковник. А я сына похоронил. Мне терять нечего. А тебе есть чего? Деньги, власть, жизнь.
Мы стояли друг напротив друга. Две эпохи. Эпоха чести и эпоха беспредела.
— Чего ты хочешь? — спросил он, опуская автомат на пару сантиметров. — Денег? Я дам тебе столько, что ты купишь остров. Документы? Я сделаю тебе новый паспорт. Уедешь за границу. Живи королём.
— Я хочу, чтобы ты встал на колени, — сказал я.
— Что?
— На колени, сука! — рявкнул я так, что с потолка посыпалась побелка. — Там, где лежал мой сын!
Шахов побелел. Его губы тряслись. Унижение было для него страшнее смерти.
— Я полковник милиции. Я не встану перед уголовником.
— Ты не полковник, ты барыга. Вставай или я разжимаю пальцы. Раз, два…
Он сломался. Я увидел это в его глазах. Страх победил гордыню. Он медленно, трясясь всем грузным телом, опустился на колени. Прямо в грязь, в осколки стекла, на то самое пятно.
— Брось ствол! — приказал я.
Он отбросил автомат. Он плакал. Полковник, вершитель судеб, рыдал от унижения и страха.
— Доволен? — всхлипнул он. — Ты получил своё. Теперь отпусти меня. Я уйду. Я всё забуду.
Я подошёл к нему вплотную.
— Ты ничего не понял, Валера. Я не судья. Я палач.
Я увидел, как его рука дёрнулась к поясу, к кобуре с пистолетом Макарова. Рефлекс крысы, загнанной в угол. Он выхватил ПМ быстрее, чем я ожидал. Выстрел. Пуля ударила меня в грудь, словно кувалдой. Дыхание выбило, но я не упал. Я стоял.
Я разжал пальцы. Звон отлетевшего рычага гранаты прозвучал как колокол. Шахов заорал. Он понял, что натворил. Он попытался вскочить и отбежать, но у него было всего три секунды. У меня тоже.
Я не стал бежать. Я бросился на него. Сбил с ног. Навалился сверху всем весом, прижимая к полу, к тому месту, где умер Антон.
— Это тебе за пацанов, — прошептал я ему в ухо.
Взрыв. Темнота. Тишина.
Боли не было. Было чувство полёта. Я открыл глаза. Я лежал на спине. Дождь бил мне в лицо. Холодный, очищающий дождь. Надо мной не было потолка. Взрыв обрушил перекрытие. Или я уже не там. Я попытался пошевелиться. Тела не было. Я его не чувствовал. Я был лёгким, как пух.
Где-то далеко выли сирены. Кричали люди.
— Сюда! Медика! Здесь живой!
— Живой? Кто?
Я повернул голову. В нескольких метрах от меня лежало то, что осталось от Шахова. Куча тряпья и мяса. Его война закончилась. А моя?
Ко мне подбежали люди в белых халатах. Они что-то кричали, светили фонариками мне в глаза.
— Зрачки не реагируют, пульс нитевидный, обширная травма грудной клетки, множественные осколочные ранения. Грузи его, быстрее!
Меня подняли на носилки. Мир качнулся и поплыл. Я увидел небо. Серое, предрассветное небо Москвы. Тучи расходились. Где-то там, на востоке, занималась заря. Розовая, нежная, как щека ребёнка.
Я вдруг увидел Антона. Он стоял рядом с машиной скорой помощи. В джинсах, в той самой куртке. Он улыбался.
— Батя, — сказал он. Голос звучал не в ушах, а прямо в голове. — Ты крутой.
— Я старался, сынок, — ответил я мысленно.
— Пойдём? — он протянул руку. — Мама заждалась.
Я посмотрел на врачей, которые суетились надо мной, разрезая одежду, втыкая иглы. Они пытались меня спасти, глупые. Меня не надо спасать. Я выполнил задание.
Я закрыл глаза. Рука Антона коснулась моей. Она была тёплой. Боль ушла окончательно. Шум города стих. Остался только свет. Яркий, бесконечный свет.
Домой. Я возвращаюсь домой.
* * *
Из рапорта старшего следователя прокуратуры города Москвы младшего советника юстиции В.И. Волкова:
В ходе осмотра места происшествия по адресу: Ломоносовский проспект, дом 14, бывшее помещение сберегательной кассы, были обнаружены трупы граждан:
1. Шахова В.П., полковника милиции. Причина смерти — множественные взрывные травмы, несовместимые с жизнью.
2. Шубина Г.Д., 1952 года рождения. Причина смерти — огнестрельное ранение в область сердца, множественные осколочные ранения, кровопотеря. Смерть наступила в машине скорой помощи в 5:42 утра.
В ходе дальнейшего расследования, инициированного после обнаружения документов в сейфе погибшего Шахова В.П., была вскрыта преступная схема, включающая в себя ряд высокопоставленных сотрудников ГУВД. Возбуждено 12 уголовных дел. Группировка «Уроборос» ликвидирована.
Действия гражданина Шубина Г.Д. квалифицированы как самоуправство, повлёкшее тяжкие последствия. Однако, учитывая обстоятельства и вскрытые факты коррупции, уголовное дело в отношении него прекращено в связи со смертью обвиняемого.
* * *
Май 1991 года. Ваганьковское кладбище. Старый участок, где хоронят военных. На могиле стоял простой чёрный памятник. На камне выбиты два имени:
Антон Глебович Шубин. 1971–1989.
Глеб Дмитриевич Шубин. 1952–1990.
У могилы стояла женщина — Вера. Она постарела за этот год. В руках у неё был букет красных гвоздик. Она положила цветы на влажную землю, поправила ленту на венке.
Рядом с ней стоял молодой парень с блокнотом — журналист Аркадий Вылин. Он написал ту самую статью. Статью, которая взорвала страну сильнее, чем граната Шубина.
— Он знал, что так будет? — спросил Аркадий тихо.
Вера посмотрела на фотографию Глеба. На тот самый снимок, где он молодой, в форме лейтенанта, ещё до Афгана.
— Он не хотел жить, Аркадий, — ответила она, глядя, как ветер качает ветки берёзы. — Он хотел покоя. А покой для таких, как он, бывает только под землёй.
Она помолчала, вытирая слезу, скатившуюся по щеке. Они постояли ещё минуту молча. Потом пошли к выходу.
А с фотографии на них смотрел майор Шубин. И в его каменных глазах впервые за долгое время не было боли. Там была только тишина. Вечная тишина.