Я подошёл вплотную. Удар рукояткой ТТ в основание черепа. Точный, дозированный. Не убить, а выключить. Он охнул и осел, как мешок с картошкой. Я подхватил его, чтобы не шумел, и затащил в тёмную нишу между гаражами. Там пахло мочой и гнилью. Идеальное место для исповеди. Я связал ему руки его же ремнём. В рот засунул грязную тряпку, найденную тут же. Привёл в чувство двумя пощёчинами.
Парень открыл глаза. Сначала в них была муть, потом непонимание, потом дикий животный ужас. Он увидел дуло пистолета, упирающееся ему в переносицу, и увидел мои глаза.
— Тихо, — прошептал я. Мой шёпот был страшнее крика. — Если пикнёшь, я выстрелю тебе в пах. Будешь умирать долго. Кивни, если понял.
Он часто закивал, трясясь всем телом. Я вытащил кляп.
— Кто был в плаще? Имя?
— Ты чё, мужик? Ты не знаешь, на кого наехал? — начал он, стуча зубами.
Я не стал спорить. Я просто вдавил ствол ему в глазницу.
— Имя?
— Валет. Его зовут Валет. Валерка Тихонов.
— Он был в сберкассе на Ломоносовском полгода назад?
Парень замер. Он понял. Он всё понял.
— Я не знаю. Я не был. Мужик, я просто водила. Я ничего.
— Кто стрелял?
Я взвёл курок. Щелчок в ночной тишине прозвучал, как приговор. Парень заплакал. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с грязью.
— Не я. Клянусь, не я. Это Лысый. Лысый стрелял. Он отмороженный. Он под винтом был.
— Как найти Лысого?
— Он не здесь, он скрывается. После того дела он залёг. Он сейчас на даче у Химика, в Малаховке.
Адрес. Он назвал адрес. Улица, номер дома. Он говорил быстро, захлёбываясь, сдавая своих подельников, лишь бы я убрал эту чёрную дыру от его лица.
— Валет сейчас в клубе?
— Да, да, он там.
— Сколько их там?
— Человек десять, там ещё качалка.
— Мужик, отпусти, я забуду, я никому…
Я посмотрел на него. Молодой, вся жизнь впереди. Моему Антону тоже было восемнадцать. Этот парень возил тех, кто убил моего сына. Он знал. Он жрал водку с ними, тратил украденные деньги. Он был частью этой гнили.
— Спи, — сказал я и ударил его ещё раз рукояткой в висок. Сильнее.
Он обмяк. Я не стал его убивать. Пока нет. Шум привлечёт внимание. Пусть полежит до утра. Если очнётся, пусть расскажет своим, что за ними пришли. Страх — это тоже оружие.
Я вышел из-за гаражей. У меня было имя — Валет. И у меня была наводка на стрелка — Лысый, Малаховка. Но Валет был здесь, в пятидесяти метрах, в подвале. Я не мог уйти. Я не мог оставить его гулять, дышать, жить. Я проверил обойму. Семь патронов. Плюс один в стволе. Восемь смертей.
Я не Рэмбо. Я не мог ворваться в подвал и перестрелять десятерых. Это кино. В жизни меня срежут на входе. Мне нужно было выманить Валета. Я подошёл к «девятке». Достал нож. Одно движение — и шина с шипением осела. Второе — другая. Я проколол все четыре колеса. Потом разбил боковое стекло, засунул руку в салон и нажал на клаксон. Долго, настойчиво. Сигнал ревел, разрывая тишину двора. В окнах домов загорался свет. Дверь видеосалона распахнулась. Выбежали двое. Один — тот самый Валет в плаще, второй — крепкий амбал, сбитый.
— Чё за херня? — заорал Валет, увидев машину. — Кто?!
Я стоял в тени деревьев, метров в двадцати. Я поднял пистолет. Рука была твёрдой, как гранит. Я не целился в голову. Слишком темно, слишком рискованно. Я целился в центр массы. В плащ.
— Валет! — крикнул я.
Он обернулся. Я увидел его лицо. Узкое, крысиное, с острым носом.
— Привет от Антона, — сказал я и нажал на спуск.
Выстрел. Валета отбросило на капот «девятки». Он взвыл, схватившись за живот. Второй, сбитый, замер на секунду, а потом рванул обратно к двери, крича:
— Атас! Стволы тащи!
Я мог добить Валета, мог выпустить ещё пулю в голову, но из двери уже высыпали остальные. Замелькали вспышки выстрелов. Они были вооружены. Я нырнул за угол дома. Пули выбивали крошку из кирпичной стены там, где я был секунду назад.
Уходить. Надо уходить. Я ранил его. Рана в живот. Это больно. Это страшно. Пусть он помучится. Пусть расскажет остальным, что за ними пришёл не мент, а палач.
Я бежал сквозь дворы, петляя, как заяц. Лёгкое горело огнём, каждый вдох давался с хрипом. Но я улыбался. Впервые за полгода я улыбался по-настоящему. Я пустил кровь.
В тот вечер я не вернулся в квартиру родителей. Это было бы глупо. Они будут искать меня. Я поехал на другой конец Москвы, в Орехово-Борисово, где у меня была берлога. Гараж моего армейского друга Вити, который умер от инфаркта год назад. Ключи у меня были.
Гараж был холодным, пропахшим бензином и старым железом. Я сел на ящик с инструментами, положил пистолет на колени и зажёг керосиновую лампу. Тени заплясали по стенам. Я достал из кармана фотографию Антона. Маленькую, чёрно-белую, ту, что была в студенческом билете.
— Один есть, сынок, — прошептал я. — Один помечен. Осталось двое. Лысый и Химик.
Следующие два дня я провёл в подготовке. Я знал, что теперь они будут на чеку. Эффект внезапности потерян. Зато появился эффект страха. Я чистил оружие. Я перешивал разгрузку из старых ремней, чтобы носить запасные магазины скрытно. Я изучал карту Подмосковья. Малаховка. Дачный посёлок. Старые сосны, высокие заборы. Идеальное место, чтобы спрятаться. Или чтобы умереть.
На третий день я узнал через Сомова — пришлось снова навестить его, приставив ствол к виску, — Валет жив. Он в больнице, в реанимации. Пуля прошла на вылет, задела кишки. Он выживет, но останется инвалидом.
— Глеб, они землю роют, — трясся Сомов. — Химик объявил награду за твою голову. Пять тысяч рублей. За такие бабки тебя любой наркоман в подворотне зарежет.
— Пусть ищут, — ответил я. — Легче будет встретиться.
— Ты не понимаешь, — почти кричал Паша. — Там, в Малаховке, у Химика крепость. Охрана, собаки, автоматы. Ты туда не войдёшь. Это самоубийство.
— Я уже мёртв, Паша. Мертвеца нельзя убить дважды.
Я поехал в Малаховку электричкой, ранним утром смешавшись с толпой дачников, везущих рассаду. В рюкзаке у меня лежал ТТ, бинокль, моток верёвки и три самодельных коктейля Молотова, которые я скрутил в гараже. Посёлок утопал в зелени. Здесь было тихо, пахло хвоей и дымом из печных труб. Мирная, сонная жизнь.
Дом Химика я нашёл по описанию водителя. Трёхэтажный кирпичный особняк за высоким кирпичным забором. Кованые ворота. Поверху забора пущена «ёжовая» проволока, колючая проволока. По периметру ходил охранник с овчаркой. Это была не просто дача. Это был штаб.
Я устроил лёжку на чердаке заброшенного сарая на соседнем участке. Хозяева, видимо, не приезжали с осени. Отсюда двор Химика был как на ладони. Я видел их. Я видел Лысого. Он вышел на веранду около полудня. Лысый череп блестел на солнце. Он был одет в спортивный костюм, пил пиво из банки. Тот самый. Я узнал его даже со спины, по походке — развязной, дёрганой. Я видел Химика. Мужчина лет сорока, крепкий, с коротким ёжиком седых волос. Он что-то объяснял Лысому, тыча пальцем в бумагу на столе. Их было шестеро. Шесть вооружённых мужчин. Плюс собаки.
Лобовая атака исключена. Мне нужно было выкурить их или зайти тихо. Я ждал ночи. Ночь выдалась тёмной, безлунной. Ветер шумел в верхушках сосен, заглушая звуки. Я спустился с чердака. Перелез через забор соседнего участка. Подобрался к кирпичной стене особняка.
Собаки. Это была главная проблема. Овчарки чуют чужого за сто метров. Но у меня был гостинец. Кусок мяса, нашпигованный изониазидом — таблетками от туберкулёза, которые я нашёл в аптечке матери. Жестоко? Да. Но они были солдатами врага. Я перебросил мясо через забор. Тихий шлепок, чавканье — и тишина. Через десять минут собаки заснули навсегда.
Теперь часовой. Он ходил по кругу. Раз в пять минут он проходил мимо задней калитки. Я прижался к холодным кирпичам. Сердце билось ровно, удары отсчитывали секунды. Шаги, скрип гравия, огонёк сигареты. Он остановился прямо за воротами, чтобы прикурить. Я действовал быстро. Подтянулся на руках, перевалился через верх забора. Спрыгнул мягко прямо ему за спину. Он успел только открыть рот. Удар ножом в шею. Сбоку, чтобы не задеть голосовые связки. Чтобы кровь не брызнула фонтаном, а ушла внутрь. Он осел в моих руках. Я аккуратно положил его на траву, забрал автомат.
Укороченный «Калашников». Хорошая машина. Лучше, чем пистолет. Один готов. Осталось пятеро.
Я двинулся к дому. Свет горел только на первом этаже, в большой гостиной. Окна были открыты, майская жара. Я слышал голоса, звон посуды. Они праздновали. Что? Может, удачное дело? Может, просто жизнь? Я подобрался к окну, заглянул сквозь тюль. За столом сидели четверо. Лысый, Химик и ещё двое быков. Водка, закуска, карты.
— Валет, конечно, лох, — ржал Лысый, тасуя колоду. — Подставился, как пацан. А этот мститель, как его, Шубин? Найдём мы его, я ему лично кишки на уши намотаю. За Валета, за всё.
— Не болтай, Череп, — осадил его Химик, спокойный, властный голос. — Это не фраер ушастый, это волкодав, спецура. С ним надо аккуратно. Мы его возьмём хитростью, узнаем, где он ночует.
— Да чё там узнавать? — Лысый, теперь я знал его кличку — Череп, — ударил кулаком по столу. — Я того пацана, сына его, завалил. И папашу завалю. У меня рука не дрогнет.
Я слушал это, стоя в метре от них в темноте сада. Я сжимал автомат так, что металл врезался в кожу.
— Я того пацана завалил.
Он признался. Он гордился этим. Во мне поднялась такая волна ярости, что мир вокруг стал красным. Я достал коктейль Молотова. Чиркнул зажигалкой. Фитиль занялся весёлым огоньком.
— Лови подачу, Череп! — прошептал я. И швырнул бутылку в открытое окно.
Звон стекла, вспышка. Огонь мгновенно охватил скатерть, шторы, ковёр. В комнате начался ад. Крики, мат, грохот падающей мебели. Я вскинул автомат. Первым выбежал один из быков, горящий как факел. Я срезал его короткой очередью. Он упал, продолжая гореть.
Вторым выскочил Химик. Он был опытным. Он выкатился кувырком, стреляя вслепую из пистолета. Пули свистнули над моей головой, сбив ветку сирени. Я упал на землю, перекатился. Очередь по кустам, где он прятался. Тишина. Или он убит, или затаился. Но мне нужен был Череп. Дом горел, дым валил из окон. И тут я увидел его.
Череп выпрыгнул из окна второго этажа. Он хромал, одежда дымилась. Он побежал к задней калитке, к лесу. Пытался уйти.
— Нет, тварь, не уйдёшь! — прорычал я.
Я бросил автомат. Патроны кончились. Выхватил ТТ и побежал за ним. Погоня была короткой. Череп был моложе, но он был трусом. А я был смертью. Я нагнал его у самого леса, выстрелил в ногу. Он упал, взвыл, покатился по траве. Я подошёл к нему. Он пытался ползти, цепляясь пальцами за землю.
— Не надо! — визжал он. — Мужик, не надо! Я всё отдам! Бабки, золото, не убивай!
Я наступил ему на простреленную ногу. Он заорал.
— Ты убил моего сына! — сказал я. Голос был спокойным, будничным. — Ты помнишь его, Антона, в сберкассе?
— Я случайно… это нервы… я не хотел…
— Врёшь. Ты только что хвастался этим.
Я навёл пистолет ему на лоб.
— Посмотри мне в глаза, — приказал я.
Как он посмотрел? Он поднял глаза. В них не было ничего, кроме животного страха и пустоты. Никакого раскаяния, только страх за свою шкуру.
— Пожалуйста, — прошептал он.
— Бог простит, — сказал я, — а я просто доставлю тебя к нему.
Выстрел. Череп дёрнулся и затих. Я стоял над ним, глядя на дыру во лбу. Я ждал облегчения. Я думал, что мне станет легче, что боль отпустит. Но облегчения не было. Была только гарь, запах крови и пустота. Я убил того, кто нажал на курок. Но я чувствовал, что это не конец.
За моей спиной полыхал особняк. В кустах, возможно, лежал раненый Химик. Где-то выли сирены. Милиция или пожарные ехали на зарево. Я наклонился и забрал с шеи Черепа золотую цепь. Не ради наживы. На цепи висел медальон. Тот самый знак. Змея, кусающая хвост. Я открыл медальон. Внутри была фотография — групповой снимок. Человек двенадцать. Крепкие парни, улыбающиеся, на фоне какого-то склада. В центре стоял молодой Химик, а рядом с ним, обнявшись, стоял ещё один офицер. Оба в выгоревших афганках, на фоне гор. Лицо второго было знакомым. Да, более чем знакомым. Я видел его по телевизору или в газетах. Это был не просто криминальный авторитет. Это был кто-то из верхушки МУРа.
Я сжал медальон в кулаке. Вот почему дело закрыли. Вот почему их не искали. Это была не банда. Это была система. И я только что объявил ей войну. Я растворился в ночном лесу за секунду до того, как к воротам дачи подъехали первые машины с мигалками.
Огонь очищает. Так говорят писания, так говорят пироманы. Но огонь в Малаховке не очистил меня. Он лишь подсветил бездну, в которую я шагнул.
---
Я отсиживался в гараже в Орехово три дня. Моя нога, которую я подвернул, убегая через лес, распухла и стала похожа на синюю колоду. Старые раны ныли на смену погоды, над Москвой снова собирались тучи. Я лежал на старом топчане, пропахшем солидолом, и смотрел на фотографию из медальона. Маленький глянцевый квадратик бумаги, 4×6 см. На нём — лица победителей.
Химик, Череп — теперь уже мёртвый. Ещё пара быков. И он. Человек в погонах. Я рассматривал его лицо под лупой, которую нашёл в ящике с инструментами. Полное, властное лицо. Тяжёлый подбородок, холодные глаза, которые даже через зернистость плёнки смотрели с хозяйским прищуром. Полковник милиции. На груди — орденские планки. За безупречную службу, за отличную охрану общественного порядка. Какая ирония.
Я знал этот тип людей. Партийная номенклатура, перекрасившаяся в демократов или бизнесменов. Они не марали руки кровью. Для этого у них были такие, как Череп. Они сидели в кабинетах, пили коньяк и решали, кому жить, а кому умереть, подписывая бумаги золотыми «Паркерами». Мне нужно было имя. Лицо было знакомым, но память, истерзанная контузиями, отказывалась выдавать файл. Я не мог пойти к Сомову. После пожара в Малаховке на рынке наверняка дежурили люди Химика. Я не мог пойти в милицию. Там сидели подчинённые этого полковника. Оставался один вариант. Четвёртая власть. Та, которая в девяностом году стала зубастой, злой и голодной до сенсаций.
Я вспомнил имя журналиста, чью статью читал в больнице. Аркадий Вылин, газета «Московский комсомолец». Он писал про коррупцию в МВД, про цеховиков, про то, как генеральские дачи строятся силами стройбата. Писал смело, на грани фола. Либо у него были стальные яйца, либо очень высокая крыша. Мне было плевать, что из этого правда. Главное — он знал лица.
Я нашёл его телефон в справочнике. Позвонил из автомата у метро «Домодедовская».
— Вылин, слушаю, — голос был прокуренным, усталым.
— У меня есть материал для первой полосы, Аркадий, — сказал я, прижимая трубку плечом и оглядываясь по сторонам. — Бомба. Связь руководства МУРа с бандой «Уроборос».
На том конце повисла тишина. Долгая, напряжённая. Я слышал, как он чиркнул спичкой.
— Кто говорит?
— Тот, кто устроил фейерверк в Малаховке.
Вылин закашлялся.
— Ты… ты псих? Тебя полгорода ищет. И менты, и бандиты. За твою голову цену подняли. Десять тысяч баксов. Уже не рубли, мужик. Баксы.
— Мне нужно имя, Аркадий. Я пришлю фото. Ты назовёшь имя. Взамен я дам тебе эксклюзив. Историю, от которой у твоих читателей волосы дыбом встанут.
— Где встретимся?
— Никаких встреч. Я оставлю конверт в камере хранения на Киевском вокзале. Номер ячейки 412. Код — дата смерти Высоцкого. Заберёшь фото, через час я перезвоню.
Это был риск. Вылин мог сдать меня. Мог прийти с хвостом. Но у меня не было выбора. Время работало против меня. Химик, если он выжил, и этот полковник сейчас заметали следы. Они уберут всех, кто может вывести на них.
Я оставил фото — копию, оригинал остался у меня в сапоге — в ячейке, и стал наблюдать. Вылин пришёл один, невзрачный мужичок в вязаном свитере и очках с толстой оправой. Он нервно оглядывался, потел, вытирал очки. Забрал конверт и быстро ушёл. Хвоста я не заметил. Либо он был чист, либо за ним следили профи, которых я не смог засечь.
Через час я снова набрал его номер.
— Ну? — спросил я.
— Ты труп, мужик! — голос Вылина дрожал. — Ты ходячий мертвец. И я теперь тоже, если кто знает, что я видел это фото.
— Имя, Аркадий.
— Это полковник Валерий Шахов, заместитель начальника управления по борьбе с организованной преступностью. Ты понимаешь, в какое дерьмо ты влез? Он не просто крышует — он создаёт эти банды, он куратор. «Уроборос» — это его личный проект. Они зачищают город от старых воров, чтобы подмять всё под себя. Рэкет, наркота, проституция, — всё теперь идёт через них. Шахов. Валерий Шахов.
Имя стукнуло в висок, как пуля.
— Где его найти?
— Ты что, Рэмбо? Ты к нему не подойдёшь. У него охрана, как у президента. Он живёт в доме на Кутузовском. Там консьержи, видеонаблюдение, менты дежурят.
— Спасибо, Аркадий. Забудь этот номер.
— Постой, а эксклюзив? Ты обещал!
— Эксклюзив будет завтра. В некрологах. Читай сводки.
Я повесил трубку. Шахов. Заместитель начальника УБОПа. Человек, который должен бороться с преступностью, сам стал её архитектором. Это объясняло всё. Почему дело закрыли? Почему Валет и Череп чувствовали себя так вольготно? Почему у них было оружие, которого не достать простым смертным?
Мой сын погиб не от рук случайных грабителей. Он погиб от рук системы. Зубья шестерёнки, смазанные кровью, перемололи его, даже не заметив. Я вернулся в гараж. Ярость, холодная и расчётливая, снова заполнила меня. Мне нужно было достать Шахова. Но как? Вылин прав — к нему не подобраться. Штурмовать дом на Кутузовском в одиночку — безумие. Мне нужен был план. Мне нужно было выманить зверя из логова.
Я сидел в полутьме гаража, разбирая и собирая ТТ. Механические движения успокаивали. Щёлк, щёлк. Затвор, пружина, ствол. Вдруг я услышал звук. Тихий, едва различимый шорох снаружи. Словно кто-то наступил на сухой лист. Я замер. Погасил керосинку.
В щель ворот пробивался свет уличного фонаря. Я увидел тень. Она двигалась. Не одна. Две, три тени. Они нашли меня. Как? Сомов? Вылин? Или я сам где-то наследил? Неважно. Важно то, что гараж — это ловушка. Один выход, и он перекрыт.
— Глеб Дмитриевич! — раздался голос снаружи, усиленный мегафоном. — Это милиция! Вы окружены! Выходите с поднятыми руками!
— Милиция! Конечно! Люди Шахова в погонах! Если я выйду, меня пристрелят при попытке к бегству. Или отвезут в отделение и случайно сломают шею в камере.
Я посмотрел на заднюю стену гаража. Там за стеллажами с банками краски и старыми покрышками была кирпичная кладка в полкирпича. Она выходила к оврагу, где текла река Городня. Это был мой единственный шанс.
— Даём минуту на размышление, — снова пролаял мегафон. — Потом пускаем газ и штурмуем.
Я не стал ждать минуту. Я схватил кувалду, лежавшую в углу, размахнулся и ударил в стену. Старый кирпич, положенный ещё в шестидесятых на плохой раствор, дрогнул. Ещё удар. Трещина. Снаружи услышали шум.
— Штурм! — заорали они.
Ворота гаража содрогнулись от удара тарана. Скрежет металла, визг петель. В щель полетели гранаты со слезоточивым газом. Белые облака мгновенно заполнили тесное пространство. Глаза защипало, горло перехватило спазмом. Я бил кувалдой, не видя ничего перед собой, ориентируясь на память. Удар, ещё удар — дыра, маленькая, но достаточная, чтобы пролезть.
Сквозь дым я слышал, как ворота падают, топот сапог, крики: «Чисто! Где он?» Я нырнул в пролом, ободрав плечи до мяса о края кирпичей. Вывалился наружу в прохладную влажную тьму оврага. Полетел кубарем вниз по склону, по крапиве, по грязи, сбивая локти.
Сверху из пролома ударили автоматные очереди. Пули взбивали землю рядом с моей головой.
— Уходит! К реке пошёл! Перекрыть мост!
Я скатился к самой воде. Городня. Грязная, вонючая речушка, но сейчас она была моим спасением. Я зашёл в воду по пояс. Холод обжёг, но привёл в чувства. Я пошёл вдоль русла, прячась под нависающими ивами. Над головой на мосту замерцали лучи фонарей.
— Слышь, собак! — крикнул кто-то.
Они пустили овчарок. Я знал: собаки след в воде не возьмут, но если меня заметят с моста — расстреляют, как в тире. Я дышал через раз, стараясь не плескать. Уходил всё дальше, в сторону Царицынского парка, в гущу леса.
Через час погоня стихла. Или они потеряли след, или решили перегруппироваться. Я выбрался на берег в районе старых руин дворца. Мокрый, грязный, дрожащий от холода и адреналина. У меня не было ни дома, ни убежища, ни денег. Они остались в гараже. Сгорели, наверное, или менты забрали. У меня был только пистолет с одной запасной обоймой и имя. Валерий Шахов.
Теперь это было личное. Не просто месть за сына. Это была война на уничтожение. Я стал дичью, на которую объявили королевскую охоту. Но они забыли, что раненый вепрь опаснее стаи волков.
Мне нужно было лечь на дно. Где-то, где меня не будут искать. Вокзалы, гостиницы, съёмные квартиры — всё это теперь под колпаком. Моё фото лежит на столе у каждого патрульного в Москве. Я вспомнил про Веру. Вера работала медсестрой в том госпитале, где я лежал после Афгана в восемьдесят пятом. У нас был короткий, бурный роман. Без обязательств, без обещаний. Она была одинокой, доброй женщиной с грустными глазами. Она жила в Текстильщиках, в коммуналке.
Прошло пять лет. Она могла выйти замуж, уехать, умереть. Но у меня не было других вариантов. Я добрался до Текстильщиков к утру, передвигаясь дворами, избегая освещённых улиц. Выглядел я как бомж. Одежда в глине, пахну тиной и гарью, лицо в ссадинах. Я нашёл её дом. Окно на первом этаже. Постучал тихо, условным стуком: три коротких, два длинных. Мы так шутили тогда. Тишина. Потом штора шевельнулась, окно приоткрылось.
— Кто? — испуганный женский шёпот.
— Вера, это Глеб. Людоед.
Она ахнула. Пауза длилась вечность, потом окно открылось шире.
— Лезь, быстрее!
Я ввалился в комнату. Тепло, запах лекарств и какой-то сдобы. Вера стояла передо мной в ночнушке, прижимая руки к груди. Она почти не изменилась, только немного пополнела.
— Глеб, господи, что с тобой? По телевизору говорят... говорят, ты бандит, убийца, что ты людей заживо сжёг.
— Ты веришь телевизору, Вера?
Она посмотрела мне в глаза, в мои пустые, мёртвые глаза.
— Я верю своим рукам, которые тебя штопали. Ты не убийца, ты солдат.
Продолжение следует