— Ты вообще соображаешь, Сергей? Кого ты в дом привёл?! — Елена босиком стояла в прихожей, в халате, с мокрыми от мытья посуды руками, и наблюдала, как в её коридор вкатываются незнакомые чемоданы.
— Лен, только не начинай… — Сергей вжал голову в плечи и усиленно изображал занятость: удерживал дверь, чтобы та не грохнула о стену.
— «Не начинай»? — она кивнула в сторону свекрови, уже стягивающей пальто. — Надежда Ивановна, вы… вы к нам надолго?
— Ах, Леночка, ну что ты сразу с пристрастием? — свекровь улыбнулась, но улыбка выдавала человека, который всё уже обдумал и расставил по местам. — Мы только на денёчек-другой. У нас там… ну, ты знаешь.
— Я ничего не знаю. Мне вообще никто ничего не говорил, — Елена обернулась к мужу. — Ты предупредил? Ты у меня спросил?
— Лен, давай после обсудим, а? Сейчас неловко, — Сергей бросил быстрый взгляд на отца, который уже втаскивал внутрь объёмистую сумку и бормотал:
— Аккуратнее, Надя, у чемодана колесо заедает. Давай, Серёжа, придержи.
— Придержи… — Елена хрипло усмехнулась. — Вы вообще куда собрались? Это вам не гостиничный номер. Это, если что, моя жилплощадь.
— Тем более замечательно, что твоя, — встрял Пётр Аркадьевич, не меняя тона. — Свой угол — это благодать. А мы люди неприхотливые. Лишнего не попросим.
— Пап, мам, проходите пока в зал, — Сергей засуетился, словно школьник, пытающийся спрятать дневник. — Лена, я потом всё объясню.
— Твоё «потом» всегда наступает никогда, — Елена шагнула вперёд, загораживая путь в гостиную. — Нет уж. Давай сейчас. Почему они с багажом? Почему ни звонка, ни предупреждения? Почему посреди января, когда у всех работа и свои планы?
Надежда Ивановна вздохнула с выражением многострадальной терпимости.
— Леночка, не накручивай. Ты молодая, горячая. Мы же не посторонние. У нас ремонт, грязь, грохот, там элементарно дышать нечем. В хрущёвке и так духота, а теперь ещё стены долбят… А Серёжа сам предложил: «Мама, приезжайте». Всё.
Елена медленно, с усилием — чтобы не перейти на крик — повернулась к Сергею.
— Ты предложил.
— Я… ну… — он запнулся. — Не выгонять же их. Куда им? Снимать? Зимой? Это же расходы.
— А у нас, значит, расходы не в счёт? — Елена ткнула пальцем в направлении кухни. — Я на неделе квартплату внесла. Из своего кошелька. И продуктами холодильник забила. Тоже сама. И косметику в квартире делала — одна, между прочим.
— Лен, давай без этого сейчас, — Сергей заговорил приглушённо. — Ну не при родителях же.
— А когда? Когда они уже займут мои полки своими вещами?
— Полки — это к Петеньке, — Надежда Ивановна отмахнулась и направилась в спальню с уверенностью хозяйки. — Лена, где у вас бельё лежит? Я пока в гостиной постелю, хорошо? Вам молодым теснота ни к чему.
— В гостиной? — Елена едва не задохнулась. — Вы уже распланировали?
— А что планировать? — Пётр Аркадьевич пожал плечами. — Диван стоит. Мы на диване. Не волнуйся.
Сергей, словно ускользая, нырнул на кухню. Елена — за ним. Дверь прикрыла.
— На сколько, Серёжа? — она говорила тихо, но в этой тишине таилось больше, чем в любом скандале. — На какой срок?
— Да… дней на десять, — он потёр переносицу. — Может, чуть больше.
— Врёшь, — отрезала Елена без раздумий. — Я же тебя знаю. Говори.
— Лен, ну… — он отодвинулся к подоконнику. — Мама говорит… месяца полтора. Ремонт, потом стены просохнут, потом меблировка… Сама понимаешь.
— Я понимаю только то, что ты не удосужился спросить. — Елена упёрлась ладонями в столешницу. — Ты не подошёл и не сказал: «Лена, ты не против?» Ты просто привёл.
— Это мои родители.
— А я кто? — она указала на себя. — Я тут мебель передвигала, обои выбирала, с мастером пререкалась. И жильё это, Серёжа, моё. От бабушки. До брака.
— Опять за своё «моё», — он вспыхнул. — Мы же семья.
— Семья — это когда считаются. А не когда один решает, а второй терпит.
Из гостиной донёсся голос Надежды Ивановны:
— Серёжа! Лена! Где тут полка свободная? У вас в шкафу полно пустого места!
Елена вышла в спальню и увидела, как свекровь уже распахнула створки и сдвигает её вещи.
— Надежда Ивановна, закройте, пожалуйста.
— А что такое? — свекровь даже бровью не повела. — Я осторожно. Я беспорядка не выношу.
— Это не беспорядок. Это мой способ раскладывать вещи.
— Ну как знаешь, — свекровь поджала губы. — Видать, ты у нас хозяйка с характером.
— Я хозяйка на своей территории, — Елена произнесла это без надрыва. — И я попрошу: ничего не трогать без моего ведома.
— Господи, начинается… — Пётр Аркадьевич, застывший в дверях, усмехнулся. — Надя, оставь. Пусть у неё всё как ей удобно.
Елена уловила в его тоне: «пусть тешится». И внутри похолодело.
Вечер прошёл за столом. Елена почти не притронулась к еде. Сергей поглощал ужин торопливо, словно вилкой загораживался. Свекровь не закрывала рта.
— Лена, ты бы гардины в кухне обновила. Эти какие-то… ну, казённые. Надо что-то уютное. Я завтра на рынок схожу, присмотрю.
— Не надо на рынок, — Елена встретила её взгляд. — Ничего обновлять не нужно.
— Да что ты вечно «не надо»? — Надежда Ивановна всплеснула руками. — Мы ж добра хотим.
— Добро — это когда интересуются, — Елена не отвела глаз. — А не когда решают за других.
Пётр Аркадьевич прокашлялся и заговорил с ленцой, снисходительно:
— Леночка, ты не думай, мы не навязываемся. Мы всё осознаём: молодые. Но семья — это единство. В тесноте, как говорится, не в обиде.
— В тесноте я уже, — негромко проговорила Елена. — И обида уже есть.
Сергей резко поднял взгляд:
— Лен, хватит. Ты специально?
— Нет. Я просто называю вещи своими именами.
Ночью Елена очнулась от шороха: кто-то возился в прихожей с пакетами. Она вышла — Пётр Аркадьевич в майке и семейных трусах перекладывал вещи в гостиную.
— Вы почему не спите? — спросила она.
— Да телик настрою. Каналы сбились. И роутер у вас еле тянет. Серёжа разрешил перенести.
— Серёжа разрешил… — Елена сжала челюсти. — А меня спросить?
— Ну что ты зациклилась на этом «спросить»? — свёкор нахмурился. — Свои же. Ладно, иди отдыхай.
Она вернулась в спальню и долго смотрела в серый потолок. Мысль билась, как птица в стекло: «Они приехали не погостить. Это план. И Сергей в нём — не случайный зритель».
К третьему дню Надежда Ивановна уже полноправно распоряжалась на кухне.
— Лена, у тебя кофе, как водичка, — объявила она, пригубив из чашки. — Мужику надо бодрящий. Покрепче.
— Мне так вкусно, — Елена забрала свою кружку. — Сергей, если захочет, сам сварить в состоянии.
— Ах, какие мы гордые, — свекровь усмехнулась. — Серёжа у меня с пелёнок знает: жена — хранительница очага.
Елена посмотрела на мужа. Тот молча уставился в экран.
— Серёжа, ты слышал? — спросила она.
— Лен, ну… мама просто… — он повёл плечом. — Не заводись.
— «Не заводись» — твоя универсальная отмазка.
Вечером Елена вернулась с работы продрогшая: на улице месиво из снега и слякоти, автобусы набиты битком, люди раздражённые. Мечтала об одном: тишина и душ. Открывает дверь — а гостиная перекроена.
— Что случилось? — она замерла.
Надежда Ивановна возникла из кухни, сияя.
— Ах, Леночка, мы тут немножко поменяли расстановку. Так душевнее. Диван к окошку — свет, простор. А то у вас всё как-то… зажато.
— Вы переставили без меня?
— А чего ждать-то? Ты занята. Мы же не ремонт затеяли. Просто передвинули.
Елена обернулась к Сергею, который уже восседал на диване — на новом месте — и листал ленту.
— Серёжа. Ты это видел?
— Видел, — ровно ответил он. — Стало лучше.
— Лучше? — Елена ощутила, как внутри поднимается что-то тяжёлое, неумолимое. — Это мой дом. Я хочу, чтобы здесь было так, как я считаю нужным.
Сергей наконец отложил телефон, хмыкнул — и эта усмешка обожгла сильнее любых слов.
— Чего ты строишь из себя неприступную? Квартира всё равно наша общая.
Повисла тишина. Надежда Ивановна застыла в предвкушении: ну давай, покажи слабину. Пётр Аркадьевич, не отвлекаясь от телевизора, добавил:
— Правильно Серёжа говорит. В браке всё пополам.
Елена медленно подошла к стеллажу, провела пальцем по корешкам — будто проверяла: не отняли ли? — и произнесла почти бесстрастно:
— Сергей, повтори.
— Что повторить? — он напрягся.
— Про «общую». Скажи ещё раз.
— Я то, что сказал, сказал, — Сергей поднялся. — Мы муж и жена. Общее всё. И родители мои — тоже часть этого.
Елена кивнула. И в этот миг её накрыла не истерика — абсолютная, ледяная ясность.
— Тогда слушайте все, — она обратилась к свёкру и свекрови. — Собирайтесь. Сегодня.
— Ты что себе позволяешь?! — Надежда Ивановна вспыхнула. — Это с какой стати?
— С такой. — Елена глядела твёрдо. — Я вас не приглашала. Вы приехали без слова. Вы трогаете мои вещи, переставляете мебель, роетесь в шкафах. А мой муж — вместо того чтобы хотя бы спросить — делает вид, что это в порядке вещей. Это не порядок.
— Елена, ты сейчас наговоришь сгоряча, — Сергей шагнул к ней. — Давай без истерики.
— Истерика началась, когда ты впустил сюда людей с чемоданами, — Елена не двинулась с места. — И ещё раз: собирайте вещи.
Пётр Аркадьевич поднялся — тяжело, будто гордость мешала.
— Серёжа. Ты это слышишь? — он глянул на сына. — Нас выставляют.
Сергей сжал кулаки.
— Лена, ты перегибаешь.
— Нет, — Елена качнула головой. — Это вы все перегнули. И ты тоже.
Надежда Ивановна затараторила, сбиваясь, но с проступившей угрозой:
— Думаешь, ты тут королева? Думаешь, бумажка от бабки — и всё? Серёжа здесь живёт. Он муж. У него права. И мы — его семья. А ты… ты…
— А я — человек, которому надоело, что его вытирают ноги, — оборвала Елена. — Давайте. Чемоданы. Дверь.
И в эту секунду, пока свекровь уже метнулась в спальню «за корвалолом», а Сергей стоял бледный, сжавшийся, Елена заметила на тумбочке в прихожей чужую серую папку на резинке. Папка была чуть приоткрыта, и оттуда выглядывал лист с печатью и броским заголовком «ЗАЯВЛЕНИЕ…». Елена, ещё не осознав, почему пальцы холодеют, шагнула ближе — и тут Сергей резко сказал:
— Не бери. Это не твоё.
— Вот как, — Елена усмехнулась. — В моей квартире, на моей тумбочке лежит папка, и мне говорят: «не твоё». Серёжа, ты сам себя слышишь?
Сергей дёрнулся, пытаясь заслонить находку.
— Лен, не сейчас.
— Сейчас, — сказала Елена и выхватила папку.
Надежда Ивановна выглянула из спальни, прижимая телефон к уху.
— Серёжа, разберись с ней, я тут… — и осеклась, увидев, что у Елены в руках.
Пётр Аркадьевич подошёл ближе — без привычной лени, взгляд стал колючим.
— Положи на место, — глухо произнёс он. — Там документы.
— А я, значит, здесь чужая? — Елена сдёрнула резинку, вытянула первый лист. — «Заявление о регистрации по месту жительства…» Вы серьёзно?
Сергей выдохнул, с усилием.
— Это… на всякий случай.
— Какой «всякий»? — Елена вскинула глаза. — Вы собирались тут прописаться?
Свекровь шагнула вперёд, голос дрожал — не от испуга, от злобы.
— А что такого? Мы семья. Серёжа — наш сын. Мы здесь живём. Куда нам идти?
— Вы здесь живёте три дня, — Елена тряхнула бумагой. — И уже «живём». А дальше что? Прописка — и «мы тут всегда были».
— Лена, угомонись, — Сергей протянул руку. — Отдай.
— Нет, — Елена перевернула страницу. — А это что? Ксерокопии моих документов. Паспорт. Выписка… Откуда у вас это?
— Серёжа принёс, — Надежда Ивановна ответила буднично, как о спичках или соли. — Он же муж. Ему можно.
Елена повернулась к Сергею — медленно, словно преодолевая расстояние в километры.
— Ты взял мои бумаги?
— Лен, ну не нагнетай. Надо было. Мама попросила.
— «Надо было»… — Елена кивнула, как человек, который наконец расшифровал чужой язык. — То есть вы заранее ехали не в гости. Вы заранее решили закрепиться.
Пётр Аркадьевич повысил голос — впервые за всё время:
— Не выдумывай. Это простая формальность. Для поликлиники, для почты, для… ну мало ли.
— Мне не нужно ваше «мало ли», — Елена сложила листы обратно. — Мне нужно, чтобы я не была здесь мебелью. Сергей, ты знал с самого начала?
— Лена… — он сглотнул. — Я просто хотел родителям помочь. Они пожилые. Им непросто.
— А мне просто? — Елена шагнула к нему. — Ты сделал это тайком. Ты понимаешь, что это значит — унести мои документы, пока я на работе, и отдать матери?
— Да никто не «отдавал», — голос его сорвался. — Просто копии.
— Копии — для чего? — Елена взглянула на свекровь. — Вы же сами не додумались. Кто надоумил?
Надежда Ивановна выпрямилась.
— Юрист подсказал. Сейчас все так оформляют. Жизнь такая. Думаешь, мы век будем в своей развалюхе? Мы тоже хотим нормально. А у тебя центр города, транспорт, магазины под боком. Тебе жалко?
— Жалко? — ком в горле стал железным, но Елена проглотила его. — Мне не стен жалко. Мне себя жалко. Я думала, я жена. Оказалась — бесплатная прислуга.
Сергей вступил резко, голос затвердел:
— Лена, хватит играть невинность. Ты тоже не ангел. Ты с моими родителями — как с врагами.
— Они враги в моём доме, пока мы не договорились, — отчеканила Елена. — А ты, выходит, не просто «не договорился». Ты всё решил. Молча.
Пётр Аркадьевич шагнул в прихожую.
— Надя, собирайся. — Потом обернулся к Елене. — Сыну голову задурила. Сама — мелочная. С бумажками трясёшься. Думаешь, ты самая умная?
— Пётр Аркадьевич, — Елена выговорила это медленно, чтобы губы не дрожали, — я не самая умная. Я просто не хочу, чтобы меня обводили вокруг пальца. А вы меня обводили.
Свекровь всплеснула руками:
— Ах, какие мы гордые! Обводили! Мы к тебе как к дочери, а ты…
— Не надо «как к дочери», — Елена подняла ладонь. — Дочь — это когда сначала спрашивают. А не в шкаф лезут.
Сергей шагнул вперёд, встал между ней и родителями.
— Мам, пап, идите в спальню, собирайтесь. Я сейчас.
— Ты с нами? — Надежда Ивановна вцепилась взглядом.
— Да, — отрывисто бросил Сергей. И только затем посмотрел на Елену. — Довольна?
— Нет, — Елена указала на папку. — Я в шоке. Потому что ты мог просто подойти и сказать: «Лена, давай обсудим». А ты выбрал махинацию.
— Какую «махинацию»? — Сергей раздражённо мотнул рукой. — Ты накрутила.
— Я ничего не накрутила. Вот факт. — Елена постучала по папке. — Это не «погостить». Это попытка осесть. И ты был заодно.
Сергей отвернулся, будто шею заломило.
— Ты всё усложняешь.
— Нет, Серёжа. Я просто раньше не возражала. Сейчас — возражаю.
Из спальни донеслось: Пётр Аркадьевич с грохотом выволакивал чемоданы. Надежда Ивановна рыдала в голос — на публику.
— Господи, за что мне такая невестка… Серёженька, сыночек, ты видишь, как она…
Елена стояла в коридоре, и в голове было странно пусто, только стучало: «Он сейчас уйдёт. И, кажется, уйдёт не столько из-за них, сколько потому, что быть сыном ему проще, чем мужем».
Сергей вынес сумку, поставил у двери и сказал — уже буднично, почти утомлённо:
— Я за вещами приду. Не сейчас. Завтра.
— Приходи, — ответила Елена.
— И да, — он выдержал паузу. — Я подам на развод.
— Подавай.
Надежда Ивановна мигом успокоилась, будто кто-то щёлкнул тумблером.
— Слышишь, Лена? Вот. Сама всё порушила.
— Порушили не я, — Елена посмотрела ей в лицо. — Порушили вы, когда решили, что можно без спроса. И ты, Серёжа, когда подыграл.
— Лен, ну ты же тоже… — Сергей запнулся, подбирая слова.
— Я тоже что? — Елена подала корпус вперёд. — Я тоже должна была молча терпеть, пока вы переоформляете тут всё на себя?
Пётр Аркадьевич с силой захлопнул дверцу шкафа — будто точку поставил.
— Серёжа, пошли. С ней говорить — бесполезняк.
Сергей взял сумку. Замер на пороге. В голосе проступило то, чего Елена раньше не слышала — не боль, не сожаление, а глухое упрямство:
— Знаешь, Лена… ты думаешь, ты победила. А ты просто останешься одна. В январе. В пустой квартире. И будешь гордиться.
Елена промолчала мгновение. Потом произнесла негромко, но так, что сомнений не осталось:
— Я лучше одна, чем среди людей, которые улыбаются в лицо, а за спиной готовят документы.
Дверь захлопнулась. Тишина ударила по ушам. За окном поскрипывал снег, стекло запотевало от тепла батарей. Елена стояла посреди прихожей и смотрела на папку в своих руках — будто та весила полцентнера.
Телефон завибрировал почти тотчас. Сергей написал: «Я завтра заеду с отцом. Заберу вещи. И давай без выяснений».
Елена усмехнулась.
— Без выяснений… — произнесла она в пустоту. — Поздно.
Через час позвонила Таня.
— Ну? — коротко спросила Таня. — Дышишь?
— Дышу, — Елена опустилась на диван. — Они уехали. Но, Тань… там такое… Они хотели… короче, не просто пожить.
— Я так и знала, — Таня фыркнула. — Лен, слушай меня. Не медли. Завтра же — к юристу. И замки смени.
— Замки? — Елена потёрла лоб. — Я в триллере?
— Ты в жизни, Лен. В нашей, будь она неладна. Январской. Слякотной. Где все ходят в белом, а потом — сюрприз. Смени.
Елена встала, вышла в прихожую, посмотрела на дверь, на замок, на царапину у ручки — старую, ещё бабушкину.
— Ладно, — сказала она. — Сменю.
— И не смей его жалеть, — продолжила Таня. — Он свой выбор сделал. Ты просто прозрела.
— Я не жалею, — Елена удивилась, как ровно звучит голос. — Я… будто проснулась.
На следующий день Сергей пришёл с Петром Аркадьевичем. Как условились — «без выяснений». Только выяснение началось с того, как Пётр Аркадьевич, не снимая обуви, ступил на коврик и бросил:
— Мы быстро. Серёжа, не тяни.
Елена стояла у стены. В руках — пакет с Серёжиными вещами, собранный ночью: футболки, зарядки, бумаги.
— Вот, — сказала она. — Всё, что было. Остальное у тебя.
Сергей взял пакет, заглянул.
— Ты серьёзно всё для себя решила?
— Ты серьёзно всё решил, когда вынес мои документы матери, — ответила Елена. — Я просто догнала.
— Лен, — Сергей понизил голос, — ты не представляешь. Они давили. Они… боятся. Они всю жизнь в той клетушке. Они хотят… ну… нормально.
— Нормально — это прийти и сказать: «Лена, нам некуда, пусти пожить?» — Елена посмотрела ему в глаза. — А не привозить вещи и за спиной готовить прописку.
Пётр Аркадьевич кашлянул, с раздражением:
— Хватит нравоучений. Серёжа, пошли.
Сергей, уже на выходе, обернулся.
— Ты правда считаешь, что я тебя предал?
— Я ничего не считаю, Серёжа. Я знаю, — произнесла Елена. — И знаешь, что самое горькое? Ты даже не воспринимаешь это как предательство. Для тебя это «норма».
Сергей хотел ответить — и промолчал. Дверь закрылась. На этот раз — без надрыва, без хлопка. Просто закрылась.
Через два дня Елена вызвала мастера сменить замки. Мужик в шапке, глядя исподлобья, спросил:
— Муж скандалил?
— Муж ушёл, — ответила Елена.
— Ну и ладно, — буркнул он, как о погоде. — Нынче народ такой: улыбаются, а потом — бац. Готово, проверяй.
Вечером Елена расставила мебель по-своему. Не потому что «надо», а потому что так дышится легче. На кухне она выкинула свекровины пачки дешёвого чая, купленные «по акции», и заварила себе настоящий — терпкий, чуть с горчинкой.
Телефон снова вибрировал. Сергей писал длинно, впервые длинно: что она «бессердечная», что «родители плачут», что «он не ожидал», что «можно было договориться иначе».
Елена читала и отвечала коротко:
— «Можно было иначе. Но ты выбрал так».
И точка.
Потом, уже глубокой ночью, пришло ещё одно сообщение:
— «Я думал, ты смиришься. Прости».
Елена долго смотрела в экран. И вдруг ясно осознала: он просит прощения не за то, что сделал. Он просит прощения за то, что не сработало.
Она набрала ответ. Стерла. Набрала снова. И отправила одно:
— «Я не буду твоей привычкой».
Утром она проснулась рано — словно кто-то внутри велел: «Вставай». На улице стоял всё тот же январь: серый, влажный, без прикрас. Она сварила кофе так, как нравится ей. Чуть приоткрыла окно — морозный воздух ударил в лицо и прояснил голову лучше любых слов.
— Ну что, Лена, — сказала она себе вслух, — живём дальше.
И это «дальше» не пугало и не тешило. Оно звучало правильно. По-настоящему. Как жизнь без посторонних чемоданов в прихожей и без улыбок, за которыми прячут папки с печатями.