Она родилась, когда отец уже собирал чемодан.
Мать тогда смотрела на неё в роддоме и молчала. Долго. Врачи думали — усталость. А это было разочарование. Она ждала сына, который удержит мужа. Пришла дочь. И муж всё равно ушёл.
К другой. И к другой дочери.
— Насть, ну посмотри на неё! — бабушка тыкала пальцем в младенца. — Чисто Сергей! Та же дурацкая чёлка, ямочки эти. Улыбнётся — вылитый отец!
Мать молча отвернулась. Она это запомнила.
Настю она не била. Не кричала даже. Хуже — она её не замечала. Девочка росла как мебель. Стол стоит — и Настя стоит. Стол не мешает — и Настя вроде не мешает. Но если стол переставить — легче дышится.
— Мам, смотри, я пятерку получила.
— Угу.
— Мам, я тебе открытку нарисовала.
— Положи на тумбочку.
Открытка пролежала три дня. Потом мать завернула в неё рыбные кости и выбросила.
---
Когда Насте было семь, мать снова вышла замуж.
Отчим был тихий, безликий. Работа — дом — телевизор. Единственное, что он сделал громко — это родил сына.
Игорёк.
Вот тут мать ожила.
Для Игорька покупали не ботинки — покупали образ. Сначала боксёрская груша, хотя он её два раза ударил и бросил. Потом гитара — постояла в углу, пылилась. Потом дорогущий фотоаппарат, чтобы «развивать талант». Игорёк щёлкал воробьёв во дворе, забил и на это.
— Он ищет себя, — объясняла мать подругам. — Творческая натура.
Настя слушала из своей комнаты. Ей комнаты не полагалось — она спала на раскладушке в зале. Каждое утро убирала постель в шифоньер, чтобы «не мозолить глаза».
Для неё искали не таланты. Для неё искали, куда пристроить, чтоб не мешала.
— В музыкалку отдадим? — спросил отчим.
— Отдадим, — легко согласилась мать. — Лишь бы не болталась.
Настя не хотела в музыкалку. Она хотела танцевать. Но мать сказала: «Танцы — это раздеваться перед кем попало. Будешь как отец твой — по рукам пойдёшь».
Настя пошла в музыкалку. Пианино. Четыре года. Никто ни разу не пришёл на её концерт.
— Мам, у меня завтра отчётный…
— Я занята. Игорька к логопеду вести.
У Игорька картавила «р». Мать возила его к платному специалисту. Настя перестала просить.
---
— А ты при живых родителях — сирота, — сказала ей однажды соседка.
Насте было двенадцать. Она запомнила это на всю жизнь.
Она перестала ждать. Просто жила. Школа — музыкалка — раскладушка. Стирала, готовила, мыла посуду. Игорёк не мыл никогда. «Он мальчик, у него другие задачи».
— Какие? — тихо спросила Настя.
Мать не ответила. Она уже не считала нужным отвечать.
---
В семнадцать Настя поступила. Сама. На бюджет.
Мать пожала плечами:
— Ну, машиностроительный. Хоть какая-то профессия. Не шалава, и ладно.
Свадьба Насти была похожа на сделку.
Глеб — старший инженер, тридцать два года, своя квартира. Пришёл, осмотрел Настю, как осматривают стиральную машину перед покупкой.
— Устраивает, — кивнул матери. — Когда свадьба?
Мать расцвела. Наконец-то дочь приносит пользу.
— Я люблю тебя? — спросила Настя мужа в первую брачную ночь.
— Конечно, — ответил Глеб. — Иначе зачем женился?
Она хотела спросить ещё что-то. Раздумала.
---
Четыре года она жила как в вате.
Глеб не изменял, не пил, не бил. Он просто отсутствовал. Смотрел футбол, пил пиво, делал ставки. Настю он не слышал. Когда она говорила — кивал, но взгляд оставался стеклянным.
— Ты меня вообще видишь? — спросила она однажды.
— Вижу, — ответил он, не отрываясь от телефона. — Ты моя жена. Чего ещё?
Чего ещё — она не знала.
---
Когда родилась Полина, Глеб зашёл в палату, глянул на ребёнка и поморщился:
— Девка. Ну, понятно.
И ушёл.
Настя смотрела на крошечную дочь и чувствовала то, чего не чувствовала никогда. К ней пришла своя кровь. Не чужая. Не «напоминание о предателе». Не досадная помеха.
— Я тебя не брошу, — прошептала Настя. — Никогда.
---
Через год мать умерла.
Настя не плакала. Не могла. Игорёк рыдал навзрыд, хватался за гроб, причитал: «Мамочка, на кого ты меня оставила!» Настя стояла в стороне. Ей казалось, она прощается с женщиной, которую никогда не знала.
При дележке квартиры Игорёк пытался визжать, но быстро сдулся. Ему нужны были деньги, а не принципы. Разъехались. Одна однушка — ему. Вторая — Насте с Полиной.
— Спасибо, что в детдом не сдали, — буркнул брат при подписании бумаг.
Настя посмотрела на него. Спокойно. Твёрдо.
— Я бы выжила.
Он не нашёлся, что ответить.
---
С Глебом развелись быстро.
Он не возражал. Квартира осталась ему, Настя не претендовала. У неё теперь было своё. Небольшое, но своё. И дочь.
Вечером после развода Настя сидела на кухне. Полина спала в новой кроватке. За окном шумел город. Настя смотрела на свои руки. Эти руки стирали, готовили, гладили. Никогда не держали её саму. Никто не брал её на руки просто так. Никто не гладил по голове.
— Мама?
Полина стояла в проёме, тёрла глаза.
— Мам, ты чего не спишь?
— Иду, доча.
Она взяла девочку на руки. Впервые за долгие годы кто-то обнял её в ответ. Маленькие ручки обхватили шею, тёплое дыхание коснулось щеки.
— Я тебя люблю, мамочка.
Настя закрыла глаза.
— Я тебя тоже, родная.
---
Утром она сварила кашу, заплела Полине косички и повела в сад.
Всё как всегда. Но дышалось иначе.
Она больше не ждала. Ни матери, которая не пришла. Ни мужа, который не видел. Ни брата, который считал себя выше.
Она просто шла по улице, держа за руку маленькую тёплую ладошку.
Солнце било в окна. Настя улыбнулась.
Теперь у неё есть, кому улыбаться.