— Сережа, ну ты же мужик, поймешь, — говорил Виктор Степанович, занося в прихожую огромный целлофановый пакет с вещами. — У меня там трубы прорвало. Страховка есть, ремонт сделают, но жить невозможно. Я на недельку, чисто перекантоваться.
«Неделя» была полгода назад.
Я, Сергей, сорок семь лет. Своя квартира, дочь-студентка, бывшая жена, с которой мы расстались по-человечески, и мать, которая вышла замуж за Виктора Степановича десять лет назад.
Отчим — мужик вроде неплохой. На пенсии, бодрый, с хитринкой во взгляде. Когда мама была жива (царствие небесное), он приезжал в гости с тортиком, чинил розетки и рассказывал анекдоты.
Мамы не стало два года назад. И вот полгода назад у Виктора Степановича «прорвало трубы».
Сначала все было терпимо. Он сидел в своей комнате, смотрел телевизор вполголоса, варил себе сосиски, не лез с советами. Я даже подумал: ну, поживет старик, что мне, жалко?
А потом началось.
Сосиски сменились запахом жареной рыбы по утрам. Рыба — чесноком. Чеснок въелся в шторы, в диван, в мою нервную систему.
Телевизор из «вполголоса» превратился в «мне плохо слышно, Сережа, у тебя телевизор старый, картинка мыльная».
Вещи из пакета перекочевали в шкаф. Из шкафа — на сушилку в ванной, на спинку стула на кухне, на подоконник в коридоре.
— Виктор Степаныч, — начал я аккуратно на третьем месяце. — Страховка-то ваша когда ремонт сделает?
— Ой, Сережа, — отмахнулся он. — Там такая бюрократия. Акты, подписи. Я устал бегать. Да и привык я тут уже. А тебе что, тяжело? Я же тихо.
«Тихо» — это когда в шесть утра на кухне гремит сковородка, потому что «пенсионеры рано встают, это ты, молодежь, до десяти дрыхнешь».
А мне, между прочим, на работу к девяти.
Я терпел. Потому что мама учила уважать старших. Потому что он ей мужем был. Потому что жалко человека.
Последней каплей стал не чеснок. Не телевизор. Даже не его привычка ходить по квартире в одних семейных трусах в моем присутствии.
Последней каплей стала фраза, брошенная в воскресенье за завтраком.
— Сережа, а ты не думал диван в моей комнате поменять? — спросил Виктор Степанович, размешивая сахар в чае. — У него пружины впиваются в спину. Я плохо сплю. И обои какие-то мрачные. Ты же мужчина, зарабатываешь, а живешь как студент. Сделай людям нормальные условия.
Я медленно положил ложку.
— Людям, Виктор Степанович?
— Ну мне, — поправился он без тени смущения. — Я же теперь с тобой живу. Наверное, насовсем. Чего дергаться? Мамы нет, одному мне тоскливо. А тут ты, свой. Семья.
Он сказал это с такой уверенностью, будто я подписал договор социального найма. Без моего ведома. Без моего согласия. Просто взял и остался. Насовсем.
Внутри у меня что-то щелкнуло. То самое, что щелкает у сорокасемилетнего мужика, когда он вдруг понимает: или сейчас, или никогда.
— Знаете, Виктор Степаныч, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Вы правы. Условия надо менять. Диван старый, обои мрачные. Да и полы, наверное, перестелить надо. Ламинат уже скрипит.
Отчим расплылся в довольной улыбке.
— Вот, Сережа, это мужской разговор. Я в тебе не ошибся.
— Да, — кивнул я, доставая телефон. — Я сегодня же все решу.
Я вышел на балкон и набрал номер, который нашел неделю назад в интернете. Я искал его не для ремонта. Я искал его для другого.
— Алло, фирма «Комфорт-плюс»? Мне нужен срочный капитальный ремонт. Комната двенадцать квадратов. Демонтаж мебели, снятие старых обоев, стяжка пола. Можно приступать завтра?
— А где проживает заказчик? — спросил прораб.
Я назвал адрес. Свой адрес.
— Принято. Бригада будет в восемь утра.
Я вернулся на кухню. Отчим допивал чай, блаженно жмурясь.
— Виктор Степаныч, — сказал я как можно будничнее. — Завтра с утра придут рабочие. Будут делать ремонт.
— О, оперативно, — крякнул он. — А я пока на кухне посижу. Или погуляю схожу.
— Нет, — покачал я головой. — Вы не понимаете. Ремонт капитальный. Будет пыль, грязь, шум. Жить в квартире в ближайшие две-три недели будет невозможно. Совсем.
Он перестал жмуриться.
— А я где?
— А вы, Виктор Степаныч, у себя. Ну, помните, трубы у вас прорвало? Страховка, наверное, уже все оплатила? Полгода прошло. Ремонт там, поди, закончили. Вот и славно. Возвращайтесь в родные пенаты.
Тишина в кухне стала плотной, как кисель.
— Ты меня выгоняешь? — голос старика дрогнул. — Сережа, я же тебе как отец…
— Как отец, — согласился я. — А я как сын. Сделал вам ремонт. За свои деньги. Бесплатно. Лучше, чем по страховке. Новый диван, свежие обои, ровный пол. Приезжайте в гости в любое время. Переночевать — пожалуйста. Но жить, Виктор Степанович, мы будем раздельно. Я так устал слушать ваш телевизор.
Он молчал минуты три. Потом встал, шумно отодвинув стул. Ушел в свою комнату. И начал собирать тот самый целлофановый пакет.
---
Уехал он в тот же вечер. Дочь позвонила вечером, спросила:
— Пап, а где дедушка Витя?
— Уехал, — ответил я. — К себе. Ремонт у него там, надо проследить.
— А к нам он еще приедет?
— Приедет, — сказал я честно. — В гости.
Через три дня в комнату зашли рабочие. Я велел вынести старый диван, содрать обои, залить новую стяжку. Через месяц там будет кабинет. Мой. С креслом, торшером и тишиной, которую не нарушит даже самый громкий телевизор.
Виктор Степанович звонил пару раз. Спрашивал про здоровье, про погоду. Про ремонт не спрашивал. И про «погостить на недельку» больше не заикался.
Что думаете? Нормально наш герой с отчимом поступил или жестковато? Спасибо за лайки и подписку — обсуждаем новые статьи каждый день!