Приезжает богатый турист в японскую глубинку, заходит в мастерскую к старому ремесленнику и видит невероятной красоты черную чашу. Блестит так, что глаза режет.
— Сколько стоит? — спрашивает турист.
— Пять тысяч долларов, — спокойно отвечает старик.
— Да вы с ума сошли! За что?! Это же просто крашеная деревяшка!
Мастер вздыхает, наливает в чашу кислоту, потом кипяток, потом швыряет её об стену. Поднимает — ни царапины.
— Это не краска, сынок. Это кровь дерева, которое хотело меня убить, но я с ним договорился.
Наверное, это звучит как байка из серии «Ужасы Востока», но факт остаётся фактом: пока мы с вами радуемся, что новая сковородка с «алмазным напылением» продержалась год и не облезла, на другом конце света люди создают вещи, которые переживут не то что нас, а даже наших правнуков. И делают они это из того, к чему нормальный человек даже в костюме химзащиты не подойдет.
Встретился мне на днях знакомый повар, фанат своего дела. Разговорились о кухонной утвари. Он хвастается:
— Купил себе набор ножей и досок из суперсовременного полимера. Говорят, космические технологии, вообще не тупятся и не царапаются.
— Чье производство? Германия? Швейцария?
— Да нет, — мнётся, — Китай фабричный, но лицензионный! Стоят как чугунный мост.
И невдомёк человеку, что настоящие «космические технологии» в области прочности были придуманы не в лабораториях НАСА, и даже не химиками концерна DuPont в XX веке. Это случилось около 9000 лет назад (да-да, ещё в эпоху Дзёмон), когда кто-то очень рисковый решил потрогать самое ядовитое дерево в лесу.
Это дерево — Лаковое дерево (Toxicodendron vernicifluum).
И совершает оно...
Вот об этом подробнее.
Представьте себе растение, которое ненавидит всё живое. Это дальний родственник ядовитого плюща, но гораздо злее. В его жилах течет урусиол — маслянистый токсин, который при попадании на кожу вызывает жутчайшие химические ожоги, волдыри и аллергическую реакцию, от которой хочется содрать с себя кожу. Даже дышать рядом с надрезанным стволом опасно — пары могут повредить лёгкие.
Любой нормальный человек обошел бы эту «ёлочку» за километр.
Но японцы — ребята с особой логикой.
Они решили: «О, классная штука, давайте намажем этим тарелки!»
И это было, как ни странно, гениальное решение!
Выяснилось, что сок этого дерева — Уруси — при правильной обработке превращается в природный пластик невероятной прочности. Затвердевший лак не боится вообще ничего: ни воды, ни кислот, ни щелочей, ни спирта, ни высоких температур. Он не гниет, не тускнеет и обладает антибактериальными свойствами.
Но за это чудо приходится платить страшную цену.
В жизни мастера уруси (их называют «нуриши») есть этап, который можно сравнить с посвящением в супергерои через пытки. Чтобы работать с лаком, нужно выработать иммунитет к яду.
Молодые ученики, приходя в мастерскую, первые месяцы, а то и годы, ходят с постоянно воспаленной кожей. Они покрываются сыпью, чешутся, страдают, но продолжают работать. Организм постепенно привыкает к урусиолу. Говорят, старые мастера могут спокойно мешать сырой лак пальцем и даже съесть немного (хотя это уже из разряда легенд, но кто их знает, этих самураев кисти).
Всё-таки железные люди живут на островах!
А что же сам процесс?
С ним получается ещё более интересная история, ломающая мозг европейцу.
Обычно как мы привыкли? Чтобы что-то высохло, нужно тепло и сухость. Логично? Логично.
Уруси же плюет на вашу логику.
Этот лак не сохнет в привычном понимании. Он полимеризуется. И для этого ему нужна... влага! Изделия помещают в специальные деревянные шкафы (фуро), где поддерживается высокая влажность (около 75-80%) и температура. Лак «пьет» воду из воздуха, молекулы урусиола сцепляются намертво, образуя ту самую «броню».
На глазах происходит настоящая магия: ядовитая жижа превращается в блестящий, тёплый на ощупь «черный бриллиант».
Это кажется чем-то противоестественным, химией наоборот!
Фактически именно это и повергало в шок европейских миссионеров и торговцев, когда они впервые увидели лаковые изделия в XVI-XVII веках.
Блестящие чёрные шкатулки, сияющие золотой пылью (техника маки-э), сводили аристократию Европы с ума. Мария-Антуанетта, говорят, любила свои японские лаковые коробочки больше, чем бриллианты.
Европейцы, естественно, пытались это скопировать.
«Что мы, хуже каких-то островитян?» — подумали они и придумали технику «Japanning» (лакирование). Смешивали смолы, битум, спирт, шеллак.
Вроде блестит. Вроде черно. Но...
Проходит пара десятков лет — европейский лак трескается, мутнеет и облезает. А японская чаша, сделанная триста лет назад, выглядит так, будто её вчера достали из «бани».
Это было невероятно и... унизительно для западной промышленности!
Кстати, именно поэтому настоящий уруси стоит безумных денег. Дело не только в мастерстве. Одно дерево растет 10-15 лет. И когда приходит время, сборщик лака (это отдельная, адски сложная профессия) делает на стволе надрезы.
Знаете, сколько сока дает одно дерево за весь сезон, перед тем как погибнуть? (Да, дерево отдаёт жизнь ради лака).
Всего 200 грамм. Один стакан.
Чтобы покрыть небольшой набор чаш, нужно убить несколько деревьев, которые растили полтора десятилетия. А потом наносить лак в 20-30 слоев, каждый из которых сохнет (пардон, полимеризуется) сутками, и каждый нужно шлифовать углем вручную.
Весь процесс создания одной вещи может занимать от трех месяцев до полугода.
Сегодня, в эпоху одноразовых стаканчиков и мебели из прессованных опилок, эта технология кажется архаизмом. Зачем мучиться, если есть пластик?
Но парадокс в том, что пластик разлагается 400 лет, загрязняя планету, а живет как изделие — от силы пару лет. Уруси же — это полностью натуральный продукт, который живет тысячу лет, а если его выбросить — он просто вернется в землю, не оставив ядовитого следа.
Сейчас интерес к уруси снова растет. Дизайнеры вдруг поняли, что «вечная» вещь — это круто. Появляются ручки, циферблаты часов, даже ноутбуки с покрытием уруси.
Конечно, это штучный товар. Но очень хочется верить, что философия, стоящая за этим ремеслом, нам всё-таки ближе, чем философия одноразового потребления.
— Эта чаша переживет меня, моих детей и тот пластиковый завод, который штампует ширпотреб, — мог бы сказать мастер.
И это было бы чистой правдой!