Есть люди, чьи имена становятся синонимами воздуха, которым дышит эпоха. Мы не замечаем этот воздух, пока он есть, и задыхаемся от внезапной пустоты, когда его не становится. В марте пятнадцатого года, проснувшись утром, я поймал себя на мысли, что в мире стало тише. Не в физическом, разумеется, смысле — за окном всё так же гремели трамваи, дикторы новостей всё так же спорили о курсе валют. Тишина образовалась другая, смысловая. Ушёл Аркадий Арканов. Исчез тот самый «дополнительный орган чувств», которым он щедро делился с миллионами.
Я пишу эти строки спустя годы, и, как любой человек, перешагнувший полувековой рубеж, отлично понимаю: время — самый жестокий режиссёр. Оно безжалостно стирает мизансцены, уводит со сцены актёров. И только Слово способно удержать декорации. Мы часто произносим пафосные фразы о служении культуре, забывая, что культура — это не свод циркуляров и не перечень премий. Это живая ткань. Это смех в зрительном зале, который помнишь спустя сорок лет. Это тот самый «рояль в кустах», ставший символом заранее спланированного чуда . И это лицо. Непроницаемое, почти сумрачное лицо человека, который шутил так, что у зрителей на глаза наворачивались слёзы — от смеха, от узнавания, от горькой правды.
Он не улыбался на сцене. Никогда. Или почти никогда. Сын, Василий, вспоминал: даже дома, услышав что-то остроумное, отец в лучшем случае сухо кивал и цедил сквозь зубы: «Смешно» . Представляете? Человек, подаривший стране столько поводов для радости, сам был скуп на внешнее выражение восторга. Но разве в этом не кроется главная тайна истинного юмора? Смех, рождённый преодолением. Смех, добытый из той самой «патологической анатомии» жизни, которую он изучал в молодости и от которой ушёл, решив, что Чехова из него не выйдет .
Врач, не ставший Чеховым. Но разве он не стал Аркановым? А это, согласитесь, для русской словесности ничуть не меньше.
---
Воспоминания детства редко бывают «удобными». Мы привыкли думать о классиках в мраморе, забывая, что любой мрамор когда-то был глиной. И глина эта месилась в Киеве, в семье Штейнбоков, где в тридцать третьем году родился мальчик с абсолютным слухом. Аркадий — значит «счастливый». Судьба словно испытывала это имя на прочность.
Год спустя отца арестовали. Для ребёнка, ещё не умеющего говорить, это, конечно, не драма — он узнает о ней позже. Драма начнётся, когда семья поселится под Вязьмой, рядом с лагерем, где отец отбывал срок. Потом будет освобождение, крошечный девятиметровый барак в Подмосковье, эвакуация в Красноярск . И вот тут — внимание. Мы ищем истоки таланта в учебниках, в учителях, в прочитанных книгах. А истоки — в том, как мальчик с идеальным слухом, мечтавший о скрипке Гнесиных, вдруг остаётся без инструмента. Война отобрала скрипку. Но она дала нечто иное — умение слышать тишину.
Он пошёл в первый класс в Красноярске. Писал стихи, конечно, наивные, антигитлеровские. И однажды случилось событие, о котором спустя десятилетия он не мог вспоминать без внутреннего содрогания. Детей повезли выступать в госпиталь к раненым. Маленький Аркадий готовился, волновался, старательно выводил буквы. Отбор он не прошёл. Стихи забраковали — то ли слишком острые, то ли, наоборот, слишком слабые для суровых фронтовиков. И он проплакал целый день . Горькая обида. Первое столкновение с тем, что слово твоё может быть не нужно. Или не вовремя.
Этот эпизод почему-то кажется мне ключевым. Потому что настоящий писатель — это всегда тот, кто однажды очень сильно хотел быть услышанным и — не был. Остаётся либо озлобиться, либо на всю жизнь запомнить: слово — не игрушка. За каждым произнесённым вслух текстом стоит чья-то боль, чьи-то слёзы. Или чей-то смех, что, в сущности, часто одно и то же.
Москва, сорок третий. Отец не взяли на фронт из-за зрения, семья воссоединилась. Школа, странная, мужская, полная переростков — тех, кто уже нюхнул пороху или тюремной баланды. И здесь наш «интеллигентик», как он сам себя называл, не затерялся. Он не пытался строить из себя «своего в доску» в привычном хулиганском смысле. Он просто давал списывать . Простая бартерная сделка: вы меня защищаете от мордобоя, я помогаю вам освоить грамоту. И знаете, мне кажется, что именно там, во дворе, отточилось его главное оружие — спокойное достоинство. Он не лез в драку первым, но и бегать не любил. Даже когда обстреливали рогатками окна женской школы. Все разбежались — он остался. Стоял с рогаткой в руках, интеллигентный мальчик, обречённый на расправу. И в отделении милиции, куда его доставили, он не назвал имён. Только клички . Кодекс чести? Возможно. Но мне видится здесь другое — органическое нежелание быть доносчиком. Качество, которое впоследствии станет его творческим и человеческим кредо.
Потом была виолончель — красивая, гулкая, басовитая. Но на неё не хватало денег. Платить за прокат инструмента оказалось семье не по карману . И это тоже символично. Арканову словно на роду было написано играть на всём, что есть под рукой, извлекая музыку из самой жизни. Он переключился на шахматы. Первый разряд. Аналитический ум, холодный расчёт, умение просчитывать партию на десятки ходов вперёд. Разве не эти качества мы видим в его зрелых, полных горькой иронии текстах?
Но он поступил в медицинский. Сознательно, осознанно. Хотел заниматься высшей нервной деятельностью. Цитирую его же: «Я уже стал подумывать о диссертации и об аспирантуре при кафедре патологической анатомии…» . Патологическая анатомия. Вдумайтесь. Будущий главный смехач страны всерьёз изучал то, как умирает тело. Он коллекционировал препараты селезёнки умерших от рака. И это не мрачный цинизм, это попытка понять человека через его самое уязвимое, смертное начало. Наверное, хороший сатирик — это всегда немного патологоанатом. Только препарирует он не ткани, а общественные недуги.
Спасибо институту. Спасибо той студенческой самодеятельности, тем капустникам, тем джазовым вечерам, которые оказались «всепоглощающими». Спасибо футболу, стрельбе и трубе, на которой он играл вместо скальпеля. Ко мне, прожившему тридцать лет в профессии, часто приходят молодые люди и спрашивают: «Как понять, твоё это дело или нет?». Я всегда отвечаю: «Если ты можешь не писать — не пиши. Если ты можешь не играть на трубе — не играй. Арканов не мог». Его увлечение творчеством было настолько сильным, что он, уже будучи дипломированным врачом, три года честно отработав в поликлинике терапевтом и педиатром, — ушёл. Потому что понял: Чехова из него не выйдет. А Арканова — уже получается .
---
И тут на сцену выходит Он. Григорий Горин. Вернее, пока ещё Гриша Офштейн. Два студента-медика, два автора, два гения, встретивших друг друга в нужное время и в нужном месте.
Редактор на радио сказала им правду. Без намёков на антисемитизм, как позже подчёркивал Арканов, а просто по-деловому: «Ребята, с такими фамилиями меня не поймут наверху. Придумайте что-нибудь». Они вышли в коридор. Аркадий вспомнил дворовое прозвище — Аркан. Отсюда — Арканов. Гриша пожелал, чтобы в фамилии не было шипящих, чтобы представляться без шепелявенья. Так родился Горин . Аркан — это ведь не просто укорачивание имени. Аркан — это снасть, петля, связка. Он связал свою судьбу с литературой намертво. И кого-то, возможно, вытащил из небытия этим арканом. А слово «арка» на иврите, как он любил напоминать, означает «загадка» . Загадочный писатель. Писатель, чья фамилия — уже головоломка. Шифр.
Они написали «Оранжевую песню». Ту самую, про оранжевое небо, оранжевое море, оранжевого верблюда . Ирма Сохадзе, юная, тонкая, пела её так, что мурашки бежали по коже. Казалось бы, полный абсурд: небо не бывает оранжевым. Но в шестьдесят пятом, в застойной, серой, идеологически выверенной Москве это был глоток свободы. Оранжевый — цвет революции? Нет, оранжевый — цвет детства, цвет надежды, цвет права на фантазию. Эту песню пели все. И никто не спрашивал, кто такие эти Арканов и Горин. Их музыка стала народной задолго до того, как они получили паспорта с новыми фамилиями.
В шестьдесят шестом вышел сборник «Четверо под одной обложкой». Арканов, Горин, Успенский, Камов. Четверо, которым было тесно в рамках официозной сатиры. Они не боялись быть смешными. Они боялись быть скучными. И они придумали фразу, которая разлетелась на цитаты, въелась в язык, стала архетипом. «Рояль в кустах» . Гениальная формула лжи, выдаваемой за экспромт. Мы до сих пор живём в мире, полном роялей в кустах, и каждый раз, слыша очередное «спонтанное» заявление политика или внезапно нагрянувшее счастье, мы невольно усмехаемся: «Арканов...»
Его манера чтения была вызовом. Эстрада шестидесятых-семидесятых — это темперамент, крик, размахивание руками. Жванецкий читал, прикрывая глаза, но он читал с мукой, с надрывом. Арканов стоял как вкопанный. Идеальный костюм, галстук, прическа, лёгкий запах парфюма. И лицо. Каменное лицо . Сын пишет, что имидж отца сложился задолго до того, как слово «имидж» вошло в обиход. Это была не игра. Это была система. Он не «изображал» интеллигента. Он им был. И эта интеллигентность, этот аристократизм духа на фоне советской убогости быта действовал сильнее любого сатирического фельетона.
Я вспоминаю одну историю, не из газет, из устных преданий. Как-то Арканова спросили: «Почему вы не смеётесь собственным шуткам?». Он ответил: «А что смешного в работе хирурга? Я режу, а пациент выздоравливает. Или не выздоравливает. Это не повод для веселья». Смех был его профессией. Он относился к ней с той же серьёзностью, с какой относился бы к удалению аппендицита. Халтура здесь не допускалась.
---
Мы почему-то склонны идеализировать жизнь знаменитостей. Нам кажется, что если человек умеет смешить, то и живётся ему легко, будто по маслу. Арканов — счастливчик. Арканов — везунчик. Он выиграл в лотерею «Волгу», потом, спустя годы, иномарку в казино, потом взял кучу денег в «Кто хочет стать миллионером» . Фортуна, казалось, носила его на руках.
Но давайте заглянем за кулисы этого везения. Попробуем понять цену этого «счастья».
Он был трижды женат официально и один раз — фактически, до самого конца. И все его жены, кроме последней спутницы, ушли из жизни рано, оставляя его одного . Будто бы наложено проклятие. Будто плата за право смешить страну — невозможность согреть собственную семью.
Майя Кристалинская. Худенькая девушка с огромными глазами и божественным голосом . Она пела так, что сердце останавливалось. Они расписались тайно, наперекор родителям, и тесть обозвал его «Майкин муж» . Свадьба вышла мрачная, с головоломками вместо тостов. А через год всё кончилось. «Майя, я ухожу». — «А когда вернёшься?» — «Наверное, никогда» . Он ушёл. Потому что любовь кончилась, а врать он не умел. Даже ради приличия.
Потом была Женя. Евгения Морозова. И тут сюжет, достойный пера самого Горина. Друг, Левенбук, просит «развлечь» невесту, пока он на концерте. Аркадий развлёк. И понял, что пропал. Он честно предупредил друга: «Если у вас серьёзно — я отойду. Если нет — дай знать» . Друг послал его. А через несколько дней судьба свела их в подъезде. И Женя сказала Левенбуку: «Уходи ты». Пять лет вражды. Пять лет молчания. А потом — прощение. Потому что настоящая дружба, как и настоящая любовь, умеет ждать.
С Женей он прожил десять лет. Родился сын Вася. Но и этот брак трещал по швам. Сын вспоминал, как мама громко кричала, била посуду, выбегала из кухни. Интимная жизнь, нежность, прогулки под руку — всё это осталось где-то в прошлом, за кадром семейного фотоальбома . Они развелись. А в девяносто втором Жени не стало.
Ещё был внебрачный сын Пётр, родившийся в семьдесят шестом от журналистки Натальи Смирновой. Мальчик в два года уехал с матерью во Францию, носил имя Пьер, стал политологом . И здесь — удивительное дело. Арканов не был классическим «воскресным папой». Он общался с сыном, поддерживал отношения, ездил к нему. Французский политолог Пьер Арканов, внуки Мадлен и Александр, — они знали, что их дед в Москве смешит огромные залы. И дед знал, что у него есть эта ниточка, связывающая его с Европой, с другим миром, с продолжением рода, которое не зависит от прописки и идеологии.
Третья жена, Наталья Высоцкая, умерла в две тысячи одиннадцатом . И снова он остался один. Оксана Соколик была рядом до конца, но официального статуса жены не получила . Он словно боялся. Или судьба не давала.
Так кого же мы называем счастливчиком? Человека, у которого из трёх жён две умерли, сыновья живут за океаном, а сам он в восемьдесят лет выходит на сцену и читает смешные рассказы с каменным лицом, пряча боль за безупречным пробором? Счастливчик? Или великий трагик, выбравший себе амплуа комика?
---
Восьмидесятые. Время, которое одни называют застоем, другие — эпохой тоски по переменам. Арканов в это время перестаёт быть просто автором сборников «Подбородок набекрень» . Он сближается с кругом диссидентов. Его начинают меньше печатать. Пьесы не ставят. Сценки вырезают. В Париже, в эмигрантском издательстве, выходит его книга на французском — «Истинная ложь» . У нас её не прочтёшь. Его тексты перестают показывать по телевидению .
Как выживают в такие времена? Озлобляются. Уезжают. Или — находят новый язык. Арканов нашёл. Он не кричал на баррикадах. Он не подписывал громких писем протеста (хотя, насколько мне известно, в «Метрополе» участвовал, рисковал). Он просто продолжал писать так, как считал нужным. И в этом была его невероятная внутренняя свобода.
В восемьдесят шестом «Юность» напечатала роман «Рукописи не возвращаются». Мухославск, редакция журнала, таинственная тетрадь в чёрной обложке. Смешно? Да. Остроумно? Безусловно. Но главное — там была правда о том, как мы живём. О кумовстве, о дефиците, о бюрократическом абсурде, который страшнее любого военного конфликта . Этот роман стал манифестом. Его ждали. Его читали взахлёб. И он доказал: Арканов — не просто тамада на празднике советской эстрады. Он летописец. Смех его — оружие, которое бьёт без промаха.
А потом был девяносто первый. Развал страны. Кому-то — трагедия, кому-то — долгожданная воля. Арканов не эмигрировал. Не побежал сдавать партбилет. Он остался в этой новой, растерянной, сбитой с толку России. И написал «От Ильича до лампочки» . Ироничная энциклопедия нашей непутевой жизни. Свобода пришла. Но с ней пришло понимание: свобода — это не только «что хочу, то и делаю». Это, как точно сформулировал Арканов, «ЧЕГО НЕ ХОЧУ, ТОГО НЕ ДЕЛАЮ» . Тысячи соблазнов, тысячи возможностей продаться, скатиться в пошлость, заработать на дешёвой клоунаде. Он не стал. Он сохранил лицо. И костюм. И галстук.
В девяностые он вёл «Белого попугая». Передача, где собирались великие старики — Ширвиндт, Державин, Миронов... Или ещё не старики, но уже легенды. Они пили коньяк, курили, травили байки. И это был глоток нормальности. Арканов в этой компании был своим. Он мог не спать всю ночь, играть в преферанс, обсуждать скачки . Михаил Боярский сказал о нём: «Компанейский мужик, умеющий выпивать» . Простота, за которой стояла сложнейшая душевная организация.
---
Был у меня в редакции один давний спор с коллегой. Он утверждал, что Арканов — фигура уходящая, что его юмор слишком литературен для нового времени, для клипового сознания. Я спорил. И сейчас, перечитывая его цитаты, понимаю, насколько прав был старик. Он не гнался за злобой дня. Он писал о вечном.
Взгляните: «Неудачников в природе нет! Есть лентяи просто и есть лентяи, страдающие комплексом неполноценности» . Это не просто афоризм. Это философия. Это отказ от права ныть. И это исповедь человека, который, возможно, и сам считал себя неудачником в любви, но в профессии — никогда.
«Заблуждается тот, кто считает, что достиг гармонии, потому что в тот же момент наступает застой от сознания того, что всё достигнуто» . Он знал, о чём говорил. В конце восьмидесятых, когда он был уже признанным мэтром, лауреатом «Золотого телёнка», народным артистом (посмертно, но это уже формальность ), он не остановился. Писал песни с Игорем Крутым. «Мой ХХ век», «Уходит молодость», «Хрусталь и шампанское» . Их пели Аллегрова, Буйнов, Леонтьев. Казалось бы, эстрада, попса, коммерция. Ан нет. В этих стихах — та же щемящая нота, что и в ранних рассказах. Только теперь не про «маленьких булгахтеров», а про нас, уходящих, прощающих, любящих вопреки.
У меня хранится пожелтевшая вырезка из какой-то провинциальной газеты. Воспоминания рабочего с завода в Петропавловске. В восьмидесятых Арканов приехал к ним на субботник, выступал прямо в цехе, стоя на автомобильном прицепе, украшенном ковром и цветами. Читал рассказ про лектора, который перепутал конспекты и вместо методики воспитания детей читал лекцию будущим бухгалтерам. И там была фраза: «Когда маленькие булгахтеры просятся по нужде...» . Зал, по свидетельству очевидца, просто зашёлся в хохоте. А после выступления производительность труда на субботнике резко выросла.
Вот она, сила искусства в чистом виде. Не в театральных подмостках, не на престижных фестивалях, а в прокуренном цеху, в обеденный перерыв. Один человек с каменным лицом. И сотни людей, забывших о плане, о дефиците, о партсобрании. Они смеялись. И были счастливы.
---
Четырнадцатое марта две тысячи пятнадцатого года. Центральный дом литераторов. Вечер памяти Григория Горина. Ему должно было исполниться семьдесят пять.
Арканов уже был болен. Он знал. Врачи знали. Друзья уговаривали: «Лежи, не ходи, побереги себя». Но он пошёл. Потому что друг. Потому что слово «дружба» для него было не пустым звуком. Потому что без Горина он сам — лишь половина целого.
Он вёл вечер. Шутил. Читал. Улыбался (возможно, впервые за весь вечер). И никто в зале не знал, что он держится из последних сил. Он доиграл спектакль до финала. За кулисы его вынесли почти без сознания .
Через неделю его не стало.
Потом, посмертно, присвоили звание народного артиста России . Дали ордена, медали, перечислили заслуги. Всё правильно. Всё по регламенту. Но разве нужны регалии человеку, который ушёл, успев сказать главное? Который не предал себя? Который до последнего вздоха оставался Арканом — загадочным, сильным, верным?
---
Я часто думаю о предназначении. О том, зачем мы приходим в этот мир и что оставляем после себя. Аркадий Арканов оставил нам удивительное наследство. Не только книги, пьесы, песни. Он оставил нам способ смотреть на жизнь. С иронией. С достоинством. Без паники.
Мы живём в эпоху, когда юмор стал товаром, когда комики штампуют шутки конвейерным способом, когда смех измеряют лайками и просмотрами. Арканов был из другой плеяды. Как точно сказал Семён Альтов, он был «не просто юмористом, а юмористическим писателем» . Ему было важно не только рассмешить, но и сказать. Донести. Заставить задуматься.
С ним ушла эпоха. Но не ушло Слово. Я перечитываю его старые интервью и нахожу там ответы на вопросы сегодняшнего дня. Про абсурд, про свободу, про любовь, которая не возвращается. Всё это — мы. Всё это — вечно.
Как-то его спросили: «Что такое жизнь?». Он ответил коротко: «Жизнь даётся человеку один раз. А не удается — сплошь и рядом!» .
Удалась ли его жизнь? Судите сами. Он пережил войну и эвакуацию. Похоронил любимых женщин. Видел крушение империи и рождение новой смуты. Но он никогда не жаловался. Никогда не просил поблажек. Он просто делал своё дело — лечил смехом. И, кажется, многих вылечил.
Помню, в девяностые я пришёл на его творческий вечер в Театр эстрады. Зал был полон. Сидели седые ветераны, интеллигенты в мятых пиджаках, студенты, хиппи. Арканов вышел в своём неизменном костюме, сел на стул, положил ногу на ногу. Несколько секунд смотрел в зал. Потом сказал:
— Товарищи! Кому не интересно, тот может выйти. Мы никого не держим. Закройте там двери на ключ и никого не выпускать! Демократия должна быть для всех!..
Зал взорвался.
Никто не вышел. Все остались. И мы остаёмся до сих пор, потому что двери за нашими спинами захлопнулись намертво. Мы в одной колбе с Аркадием Аркановым. И пока мы помним его каменное лицо и оранжевое сердце — никакая чернота не наступит.
Какой финал у этой истории? У этой жизни — никакой. Потому что настоящая жизнь писателя продолжается каждый раз, когда кто-то открывает книгу или просто произносит вслух: «Рояль в кустах».
И становится тепло.
Спасибо вам, Аркадий Михайлович. Простите, что долго не могли подобрать нужных слов. Мы всё учились у вас, учились молчать, когда больно, и смеяться, когда невыносимо. И, кажется, начинаем понимать, что смех — это не отсутствие трагедии. Это умение смотреть трагедии в лицо и не отводить взгляд.
Теперь мы знаем, кто будет встречать нас там, за кулисами. Человек в безупречном костюме, с вечной сигаретой, с выражением лёгкой скуки на лице. Он посмотрит, кивнёт и сухо констатирует:
— Смешно.
А значит, всё было не зря.
***