Они сидели на скамейке у покосившегося сарая. Солнце уже село, но небо всё ещё держало свет — тот особый, густой, синий, который бывает только в начале лета и только в деревнях, где нет фонарей.
Мужчина и женщина.
Когда-то они сидели здесь каждым вечером. Двадцать лет назад. Тридцать. Теперь сидели редко, по случайным встречам, и всегда молчали дольше, чем говорили.
— Петрович вчера умер, — сказала женщина.
— Знаю, — ответил мужчина. — На похоронах был.
— Я не пошла. Неудобно. Мы ж с ним развелись двадцать пять лет назад.
— А он тебя вспоминал, — сказал мужчина. — Перед смертью. Спросил: «Нина пришла?» Я говорю: «Нет, Петрович, не пришла». Он кивнул и закрыл глаза.
Женщина молчала долго. Смотрела, как в синем небе зажигается первая звезда — робкая, ещё неуверенная.
— Думаешь, надо было прийти?
— Не знаю, — сказал мужчина. — Я вообще ничего не знаю про такие вещи. Я только знаю, что он ждал. И что я ему позавидовал.
— Чему?
— Тому, что есть кого ждать. Даже через двадцать пять лет.
Первая история. Про печь
— У нас с Петровичем, — сказала женщина, — дом был. Старый, дедовский, с печью. Печь огромная, русская, полдома занимала. Я её ненавидела: зимой надо топить, летом надо чистить, дрова таскать, золу выгребать. Мечтала, как уедем в город, будем в квартире с батареями жить — чисто, тепло, никаких забот.
— А он?
— А он печь любил. Говорил: «Это сердце дома. Без печи дом — не дом, а сарай». Я смеялась: ты, говорю, печником родился, а не инженером. Он не обижался. Всё равно топил.
Она помолчала.
— Когда разводились, дом продали. Я в город уехала, в квартиру с батареями. Двадцать пять лет живу — чисто, тепло, никаких забот. А прошлой зимой прорвало трубу. Батареи, которые пять лет обещают поменять, лопнули в сорокаградусный мороз. Я сидела в этой своей чистой квартире, закутанная в три одеяла, и думала: вот бы сейчас русскую печь. Вот бы Петровича. Он бы пришёл, дров принёс, растопил, сказал бы: «Я же говорил».
— И что, позвонила?
— Нет. Он уже болел тогда. Неудобно было.
Она вздохнула.
— А теперь поздно.
Мужчина смотрел на звезду. Она стала ярче, увереннее.
— Знаешь, — сказал он, — у меня тоже печь была. Не настоящая — камин, электрический. Бывшая жена подарила на новоселье. Красивый, с подсветкой, пламя как живое. Я его включил один раз, посмотрел и убрал в шкаф. Не греет.
— Почему не греет?
— Потому что ненастоящий. И потому что она подарила, а я её не простил.
— За что?
— За всё, — усмехнулся мужчина. — За то, что ушла. За то, что выбрала другого. За то, что пришла через десять лет просить прощения, а я не открыл дверь.
— И сейчас жалеешь?
— Каждый день. Не потому, что хочу с ней быть. А потому, что камин в шкафу пылится. А она, наверное, тоже хотела, чтобы я согрелся. Хоть от электричества.
Вторая история. Про гвоздь
— А я Петровича долго ненавидела, — сказала женщина. — Года три. Всё думала: вот гад, ушёл к молодой, бросил меня с детьми, с этим домом, с этой дурацкой печью. Детей поднимала одна, ночами не спала, ишачила на двух работах. И каждый раз, когда было трудно, я мысленно ему говорила: «Чтоб ты провалился, Петрович».
— А потом?
— А потом дочка выросла, уехала учиться, я осталась одна. И стала замечать: кто мне крыльцо починил? Петрович, ещё когда женаты были. Кто забор поправил, чтоб не шатался? Петрович. Кто печку сложил так, что она двадцать лет ни разу не дымила? Петрович.
Она усмехнулась.
— Я как-то гвоздь забивала в стену — картинку повесить. И вспомнила: этот молоток он купил на нашу первую годовщину. Глупый подарок, я тогда обиделась. А он сказал: «Это чтобы ты знала: где бы я ни был, у тебя всё равно будет мой гвоздь».
— И ты её повесила?
— Картинку? Повесила. На тот самый гвоздь. Висит до сих пор.
Третья история. Про чашку
— А ты знаешь, что самое трудное в разводе? — спросил мужчина.
— Что?
— Разделить чашки. Не деньги, не квартира, не машина. Чашки. Мы с ней собирали сервиз, чешский, ещё при Союзе. Долго копили, по одной чашке покупали. А когда разводились, она сказала: «Забирай весь. Мне не нужно».
— И ты забрал?
— Забрал. Стоят в серванте, пылятся. Я из них ни разу не пил. Рука не поднимается.
Он помолчал.
— А она через год позвонила, попросила одну чашку. Самую маленькую, с синим цветочком. Я сказал: «Забирай все». А она: «Нет, только эту». Я отдал. И почувствовал, что внутри что-то отпустило.
— Что именно?
— Не знаю. Обида, наверное. Она не чашку забирала — она кусочек нашей общей жизни просила. И я отдал не врагу, а человеку, который тоже помнит, как мы эти чашки выбирали.
Четвёртая история. Про печку (продолжение)
— А знаешь, — сказала женщина, — я ведь тоже хотела к Петровичу прийти. Когда узнала, что он болеет. Думала: приду, сяду рядом, помолчу. Не прощения просить, не мириться — просто посидеть. Вспомнить печку, молодость, дурацкого гвоздя этого.
— И что?
— Не пошла. Думала: неудобно. Мы ж чужие. У него жена, дети, своя жизнь. Зачем я им?
Она смотрела на звезду. Та висела теперь ровно над сараем, надёжная, как обещание.
— А ему, оказывается, надо было. Ждал ведь.
— А может, и не надо, — сказал мужчина. — Может, он не тебя ждал. Может, он ждал тот дом, ту печку, тот гвоздь в стене. А ты просто была всем этим. В одном лице.
— Это утешение?
— Это не утешение. Это правда. Ты не бывшая жена. Ты — память. Ты — двадцать пять лет жизни, которые никто не отменит. Даже развод. Даже смерть.
Пятая история. Про мост
Мимо прошла женщина с собакой. Собака залаяла на звезду, хозяйка потянула поводок, и они скрылись за поворотом.
— А можно всё-таки дружить с бывшими? — спросила женщина. — Или это всегда притворство?
— Не знаю, — сказал мужчина. — Я думаю, можно. Только дружба эта — особенная. Она не про совместные чаепития и не про звонки по пятницам. Она про то, чтобы не желать зла. Чтобы, когда он заболеет, не радоваться. Чтобы, когда она выйдет замуж, не тосковать, а просто сказать: «Хорошо, что ты не одна».
— У тебя так получилось?
— Нет, — честно ответил мужчина. — Я всё ещё тоскую. И радуюсь, когда слышу, что у неё что-то не так. Это стыдно, но это правда.
— И что делать?
— Не знаю. Ждать. Стареть. Может, к старости отпустит. Может, мы встретимся в доме престарелых, будем сидеть на лавочке, как сейчас с тобой, и вспоминать, какие мы были дураки.
— И не жалеть?
— И не жалеть. Потому что жалеть — это тоже держаться. А дружба — это когда отпустил, но не забыл.
Шестая история. Про утро
Утром женщина стояла у калитки Петровича.
Новый хозяин, дальний родственник, уже собирался уезжать — грузил в машину какие-то коробки, мешки, свёрнутый ковёр.
— Я на минуту, — сказала женщина. — Можно?
— Заходите, — махнул рукой родственник. — Дом пустой, всё равно продавать.
Она вошла. Пахло пустотой, табаком, лекарствами. Печь стояла на месте — огромная, белая, с чугунной заслонкой.
Женщина подошла, провела рукой по тёплым изразцам. Утром топили? Или она всё ещё хранит тепло вчерашнего дня?
— Петрович, — сказала она тихо. — Я пришла. Прости, что поздно.
Печь молчала.
— Я чайник поставлю? — спросила женщина. — Ты любил крепкий, с чабрецом. У меня с собой нет, но я в следующий раз принесу.
Она постояла ещё минуту.
— И гвоздь твой у меня до сих пор. Картинка на нём висит. Та самая, которую ты не любил. С оленями. Помнишь?
Печь молчала.
Но женщине вдруг показалось, что изразцы стали чуть теплее. Или это солнце выглянуло из-за туч.
Она вышла, прикрыла дверь.
На крыльце сидел мужчина — тот самый, вчерашний, с лавочки у сарая.
— Я думал, ты здесь будешь, — сказал он. — Проводить?
— Проводи.
Они пошли по улице, молча, не касаясь друг друга. Осенние листья шуршали под ногами — ещё зелёные, но уже мёртвые, сбитые ветром раньше времени.
— А я вчера так и не ответил на твой вопрос, — сказал мужчина.
— На какой?
— Можно ли дружить с бывшими. Я всю ночь думал.
— И что надумал?
— Надумал, что у нас неправильный вопрос. Не «можно ли», а «зачем». Зачем дружить с человеком, с которым уже не спишь в одной постели и не делишь одну жизнь?
— И зачем?
— Затем, — сказал мужчина, — что он был свидетелем. Той тебя, молодой, глупой, счастливой. Той меня, который ещё верил, что всё будет хорошо. Мы — единственные, кто помнит друг друга такими. Если мы перестанем дружить — те люди умрут. Совсем.
Женщина остановилась.
— Ты это серьёзно?
— Серьёзнее некуда. Я свою бывшую жену ненавидел десять лет. А потом понял: я ненавижу не её. Я ненавижу себя рядом с ней. Того, который не смог удержать, не смог простить, не смог вырасти. А она тут ни при чём. Она просто жила свою жизнь. Как умела.
— И что ты сделал?
— Позвонил. Сказал: «Привет. Как ты?» Она удивилась, но ответила. Теперь мы разговариваем раз в полгода. Не дружим — просто проверяем, живы ли ещё те люди, которых мы помним.
Седьмая история. Про пепел
Через месяц женщина пришла на кладбище.
Могила Петровича была ещё свежая, без памятника — только холмик, венки, табличка с датами.
Она положила на холмик горсть сухих чабрецовых веточек.
— Чай принесла, — сказала она. — Крепкий, как ты любил. Только заваривать негде.
Она посидела на скамейке, глядя на фотографию под стеклом. Петрович смотрел серьёзно, без улыбки, как на паспорт.
— Дурак ты, Петрович, — сказала она. — Надо было мне сказать, что ждёшь. Я бы пришла.
Она помолчала.
— Или не надо. Может, так и надо — чтобы каждый сам разбирался со своими гвоздями.
Она встала, пошла к выходу.
У ворот стоял тот самый мужчина. В руках у него была коробка.
— Что это? — спросила женщина.
— Камин, — сказал мужчина. — Электрический. Помнишь, я рассказывал? Она подарила, а я в шкаф убрал. Решил, хватит пылить.
— И что ты с ним сделаешь?
— Не знаю. Может, включу. Может, выброшу. Может, тебе отдам. У тебя печь есть, а камина нет.
— А зачем мне камин, если есть печь?
— Для красоты, — сказал мужчина. — Иногда красота важнее пользы.
Она посмотрела на коробку, на его усталые глаза, на синее небо над головой.
— Давай, — сказала она. — Поставлю на веранде. Буду включать, когда гости приходят.
— А если не приходят?
— Тогда буду смотреть одна. И вспоминать.
— Кого?
— Всех, — сказала женщина. — Петровича. Тебя. Себя молодую. Камин же электрический, ему всё равно, кого вспоминать.
Про вечер
Они сидели на веранде. Камин горел ненастоящим пламенем, но свет был тёплый, живой.
— А ведь мы с тобой тоже бывшие, — сказала женщина. — Были женаты, развелись, лет тридцать не виделись. А сейчас сидим, чай пьём. Как это называется?
— Жизнь, — сказал мужчина. — Просто жизнь.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ. Мы не придумали слов для таких отношений. Не муж и жена, не друзья, не любовники. Просто два человека, которые помнят одно и то же утро.
— Какое утро?
— Первое. Когда проснулись и поняли, что больше не чужие.
Женщина молчала долго. Пламя в камине вздрагивало, отбрасывая тени на стены.
— Я помню, — сказала она. — Снег шёл. А батареи ещё не включили, было холодно.
— А я помню, — сказал мужчина, — что ты надела мою рубашку. Слишком большую, закатала рукава. И смеялась.
— Я не смеялась.
— Смеялась. Я потому и запомнил.
Они сидели в тишине. Камин горел, чай остывал.
— А ведь мы могли бы, — сказала женщина. — Тогда, тридцать лет назад. Не разводиться. Просто подождать, пока перестанем ненавидеть друг друга.
— Могли бы, — согласился мужчина. — Но не подождали. Значит, не время было.
— А сейчас время?
— А сейчас у нас нет времени. Мы старые, уставшие, каждый со своей памятью. Зачем нам начинать сначала? Мы еле до конца дотягиваем.
— Это грустно.
— Это честно. А честность — это тоже любовь. Просто другая.
Про ночь
Она проводила его до калитки. Звёзды уже высыпали полной горстью, и месяц, тонкий, как ломтик яблока, висел над самым сараем.
— Спасибо за камин, — сказала она.
— Спасибо за чай, — сказал он.
— Ты заходи, если что.
— Зайду.
Он пошёл по улице, и тень его сливалась с тенями тополей, падающих на дорогу.
— Эй, — окликнула она. — А как это называется? Всё-таки?
Он остановился. Обернулся.
— Это называется — мы были. И это никуда не делось. Даже когда мы есть по отдельности.
Она кивнула.
Он пошёл дальше.
А она стояла у калитки и смотрела, как месяц режет небо пополам — на прошлое и будущее, на её и его, на тех, кто ушёл, и тех, кто остался.
В доме, на веранде, горел электрический камин. Тёплый, ненастоящий, бесполезный. Красивый. Как память о тех, кто когда-то подарил его, надеясь, что хотя бы этот свет согреет, когда сами они уже не смогут.