Звонок в дверь раздался в десять утра. В субботу.
Я стояла в коридоре в пижаме, с кружкой кофе, которую ещё не успела допить. Алиса спала – она вчера легла поздно, мы клеили аппликацию для садика до девяти, потом сказка, потом «ещё одну», потом ещё. Она уснула в половине десятого, я – в двенадцать. Проверяла тетради второклассников – двадцать восемь штук, русский язык, «безударные гласные».
Звонок. Не один – два подряд. Быстрых, требовательных. Я знала этот звонок. По ритму, по нажатию. Так звонит один человек.
Я открыла.
Зоя Михайловна. Свекровь. Шестьдесят один год, голос, который слышно от лифта, в руках – два пакета. Рядом – Валерий Петрович, свёкор, молчаливый, в куртке, с банкой огурцов.
– Танюша! Мы мимо проходили! Чайник ставь!
Они живут в другом районе. Сорок минут на автобусе. «Мимо проходили» – это как «случайно забежали» из Бутово в Медведково. Но я не стала уточнять. Потому что уточняла. Двенадцать раз. За четыре года.
– Зоя Михайловна, доброе утро. Алиса спит.
– Ну пусть поспит! Мы тихонечко!
«Тихонечко» – это Зоя Михайловна. Её «тихонечко» – это когда она разговаривает на три тона ниже обычного. То есть просто громко, а не очень громко. Но для спящего шестилетнего ребёнка разницы нет.
Они вошли. Зоя Михайловна прошла на кухню, поставила пакеты. Огурцы – банка, литровая, «свои, с дачи». Пирожки – шесть штук, с капустой. Пирожки она печёт хорошо, это правда. Но я бы предпочла пирожки по договорённости, а не в десять утра, когда я в пижаме, кровать незастелена, а на кухне – гора посуды после вчерашнего.
Зоя Михайловна оглядела кухню. Тем самым взглядом – не злым, нет. Просто оценивающим. Как проверяющий из СЭС.
– Ой, Танюш, что-то у тебя бардачок.
Бардачок. Три тарелки, две кружки, сковородка. После ужина на двоих с дочерью. Я не успела помыть, потому что проверяла тетради до полуночи.
Они сидели пять часов. Пять. Я в пижаме побежала в магазин – накинула куртку поверх, в тапках до «Пятёрочки» через двор. Купила колбасу, сыр, хлеб, помидоры. Тысячу двести – незапланированных. Приготовила бутерброды. Заварила чай. Помыла посуду. Нарезала огурцы – те, из банки. Всё – в пижаме, с непричёсанной головой, с карандашом в пучке, потому что убирать некогда.
Алиса проснулась в одиннадцать. От голоса Зои Михайловны, которая рассказывала Валерию Петровичу про соседку Клаву, у которой кот объелся рыбой. Рассказывала с кухни, но слышно было в спальне.
Алиса вышла – заплаканная, в пижаме с кроликами, тёрла глаза.
– Мама, почему шумно?
– Бабушка с дедушкой пришли, Алис.
Зоя Михайловна подхватила:
– Алисонька! Иди к бабушке! Что ты заспалась, солнце уже высоко!
Алиса отступила за мою ногу. Она не любит, когда громко. Не любит, когда много людей. Не любит, когда просыпают – не будят, а именно просыпают, шумом, голосом, звоном посуды.
– Что ты её балуешь, – сказала Зоя Михайловна, – пусть привыкает к людям. Дети должны быть общительными.
Мой ребёнок – интроверт. Как я. Мы обе заряжаемся тишиной, а от шума – разряжаемся. Но Зоя Михайловна этого не понимает. Для неё тишина – это скука, а гости – это радость. Для нас – наоборот.
Они ушли в три. Пять часов. Я стояла на кухне, смотрела на грязную посуду – уже не три тарелки, а двенадцать – и чувствовала себя так, будто отработала две смены.
Вечером Лёше:
– Лёш, скажи маме, чтобы звонила заранее.
Он лежал на диване. Телефон в руке. Один наушник – подкаст про футбол.
– Ну это же мама, Тань. Неудобно ей указывать.
– А мне? Мне – удобно? В пижаме в магазин? Алису разбудили?
– Она хотела как лучше. Пирожки принесла.
Пирожки. Шесть штук. А я потратила тысячу двести и пять часов.
Я позвонила свекрови сама. Вечером, после того как уложила Алису, помыла посуду и проверила оставшиеся четырнадцать тетрадей.
– Зоя Михайловна, в следующий раз, пожалуйста, позвоните заранее. Хотя бы за день. Мы с Алисой планируем выходные, мне нужно подготовиться.
Пауза. Короткая, как вдох перед нырком.
– Танюша, мы же семья! Какие звонки? Я к сыну прихожу, не к чужим людям. Что я, записываться должна?
– Не записываться. Просто позвонить.
– Ну ладно, ладно. Как скажешь.
Через неделю – звонок в дверь. Без звонка. Суббота. Одиннадцать утра.
В этот раз – не двое. Шестеро.
Зоя Михайловна, Валерий Петрович, Ира с мужем Пашей и двумя детьми – Тёма, семь лет, и Маша, четыре. Шесть человек. На пороге. С пакетами, с контейнерами, с криками «Сюрприз!».
Суббота. Я мыла полы. Алиса строила кукольный домик – деревянный, я купила на день рождения, собирала сама два вечера по инструкции, двадцать три детали.
– Мы Лёшеньку решили навестить! – Зоя Михайловна вошла первой. За ней – все остальные. Тёма тут же побежал в комнату. Маша – за ним. Ира – на кухню, Паша – на диван. Валерий Петрович – к телевизору.
Девять человек. Двухкомнатная квартира. Сорок семь квадратных метров.
Через двадцать минут Тёма врезался в кукольный домик. Бежал по коридору, зацепил плечом. Домик – на полу. Крыша – отдельно. Балкон – отдельно. Три детали – сломаны.
Алиса стояла над обломками. Не плакала – смотрела. Молча. Потом подняла на меня глаза, и я увидела в них то, что вижу у своих второклассников, когда кто-то порвал их рисунок: не злость – недоумение. Зачем?
– Ну это же дети, Тань, – сказала Ира. – Что ты. Новый купишь.
Три тысячи рублей. Два вечера сборки. И «новый купишь» – как будто это решает проблему.
Я готовила три часа. На девять человек. Суп, котлеты, салат, чай, бутерброды. Бегала в магазин – три с половиной тысячи, незапланированных. Лёша помогал – резал хлеб, доставал тарелки. Но свекровь перехватила:
– Лёшенька, сядь, ты устал. Ты же работаешь всю неделю.
Устал. Он проснулся в десять. Лежал на диване до прихода гостей. Лёша не виноват – он добрый, мягкий, хороший отец. Но он не может сказать маме «нет». Физически не может. Как будто у него аллергия на это слово.
Свекровь сидела на диване. Рядом – Ира. Паша – с телефоном. Валерий Петрович – с пультом. Четверо взрослых – на диване. Я – на кухне. Четыре часа на ногах.
Вечером, когда все ушли, я села и посчитала. Пятнадцатый визит за полгода. Три с половиной тысячи за раз – минимум. За полгода – пятьдесят две тысячи.
При Ире я сказала:
– Ира, Алисин домик стоил три тысячи. Тёма его сломал. Я не против гостей, но предупреждайте. Я бы убрала игрушки.
Ира подняла брови:
– Ой, подумаешь, домик. Купим новый.
Не купила. Ни через день, ни через неделю, ни через месяц.
Свекровь:
– Танюша, не скандаль при детях. Это некрасиво.
Скандаль. Я попросила предупреждать и починить домик – это скандал. А шесть человек без звонка в субботу утром – это нормально.
В августе я начала отмечать визиты в календаре. Обычный календарь, на холодильнике, с котиками. Каждый незваный визит – красный крестик. К декабрю крестиков было тридцать восемь. Тридцать суббот из пятидесяти двух.
В марте Лёша уехал в командировку. Пять дней. Я взяла три дня отпуска – клеить обои. В спальне – старые, в цветочек, от прежних хозяев, по углам отходят, на стыках – пузыри. Четыре года смотрю на эти цветочки и мечтаю о нормальных стенах.
Купила обои – серые, однотонные, спокойные. Клей, валик, шпатель, стремянку. Алиса в садике до четырёх. План: утром – клеить, к четырём – забрать, вечером – доклеить.
Первый день – правая стена. Отлично. Ровно, без пузырей. Я стояла посреди спальни, в старой футболке, волосы под косынкой, руки в клею, и чувствовала себя счастливой. Впервые за долго. Тишина. Никого. Только я и стена.
Второй день. Одиннадцать утра. Левая стена – намазана клеем, первая полоса висит, я на стремянке, разглаживаю шпателем.
Звонок.
Я замерла. Шпатель в руке. Клей капает с полосы. Полоса ползёт – она же намокла, тяжёлая, если не разгладить сейчас – пузырь.
Звонок. Два раза. Быстрых, требовательных.
Я слезла со стремянки. Прилепила полосу как есть – криво, левый край задрался. Побежала к двери.
Зоя Михайловна. С пирожками. И банкой варенья.
– Ой, а ты ремонт делаешь? А Лёша где? В командировке? Ну ничего, я посижу, не помешаю.
Она прошла на кухню. Поставила чайник. Достала пирожки – восемь штук, с яблоком. Разложила на тарелке. Я стояла в дверях кухни – в футболке с пятнами клея, косынка съехала, шпатель в руке – и понимала, что полоса на стене сейчас высохнет криво.
– Зоя Михайловна, я клею обои. Мне нужно вернуться, иначе пузырь будет.
– Да подождут обои! Сядь, попей чаю, расскажи, как Алиска. Я для тебя пирожки пекла!
Для меня. Она пекла пирожки для меня. Два часа. А я теряю полосу обоев, которую клеила сорок минут.
Она сидела два часа. Рассказывала про соседку, про давление, про цены на помидоры. Я слушала. Кивала. Пила чай. А в спальне – полоса обоев высохла с пузырём. Огромным, посередине стены. Потом зашла посмотреть.
– Ой, Танюш, криво пошло. Надо было мастера позвать.
Мастера. Двадцать тысяч. У меня нет двадцати тысяч на мастера, потому что за год пятьдесят две тысячи на незваных гостей. Я клею сама. В отпуске, который взяла вместо отдыха.
Вечером я отодрала полосу. Наклеила заново. Одна. До полуночи.
Потом сидела на полу в спальне. Стены – серые, ровные. Красивые. Мои. Руки – в клею, спина – ноет, глаза – слипаются. Но стены – мои. Я их сделала. Сама.
На холодильнике – календарь. Тридцать восемь крестиков. И ни одного звонка заранее. Ноль. За четыре года.
Оставался коридор. Последний участок. Я запланировала на субботу.
Суббота. Лёша вернулся из командировки вчера, отсыпался. Алиса – в дежурной группе садика по субботам.
Я с утра – в коридоре. Стремянка, валик, ведро с клеем. Стены намазаны, первая полоса висит. Я на стремянке, разглаживаю. Футболка в пятнах, косынка, руки – в клею по локоть.
Одиннадцать утра. Звонок. Два раза. Быстрых, требовательных.
Я стояла на стремянке. Валик в правой руке. Клей капает на пол. Полоса ползёт.
Звонок. Третий раз.
Я слезла. Подошла к двери. Открыла.
Зоя Михайловна. Валерий Петрович. Ира с Пашей. Тёма и Маша. Шесть человек. Пакеты. Пирожки. Банка.
– Танюша! Мы Лёшеньку с командировки встретить! Сюрприз!
Шесть человек. Без звонка. Я – на стремянке, в клею, с валиком. Коридор – раскурочен. Обои – наполовину. Ведро – посередине. И шесть человек на пороге.
Зоя Михайловна протянула пакет. Пирожки. Как всегда. Как тридцать восемь раз до этого.
Я не взяла пакет.
Я посмотрела на свекровь. На свёкра. На Иру с Пашей. На Тёму и Машу. На шесть человек, которые стоят на пороге моей квартиры, в которой я клею обои, потому что денег на мастера нет, потому что пятьдесят две тысячи в год уходят на незапланированные обеды.
И сказала:
– О, как хорошо, что вы пришли! Поможете мне обои поклеить!
Зоя Михайловна замерла. Пакет – на вытянутой руке. Рот – приоткрыт.
Я протянула ей валик. Мокрый, в клею. Вместо пакета.
– Вот, Зоя Михайловна. Берите. Вы же говорите – мы семья. Раз семья – берите валик.
Она попятилась. Валик – перед носом.
Я повернулась к Ире.
– Ира, вот ведро с клеем. Мажешь стену снизу вверх, ровным слоем. Паша, стремянка вон там.
Ира открыла рот. Закрыла.
– Валерий Петрович, – я посмотрела на свёкра, – вы же умеете, да? Вон полоса, нужно разгладить. Шпатель на подоконнике.
Валерий Петрович моргнул. Посмотрел на жену. Потом – на валик. Потом – снова на жену.
– Танюша, – сказала Зоя Михайловна, – мы в гости пришли. С пирожками. Не обои клеить.
– А я не в гости звала, Зоя Михайловна. Я клею обои. Вы пришли без звонка – значит, попали на ремонт.
Я подошла к холодильнику. Сняла календарь. Принесла к двери. Показала.
– Видите крестики? Красные. Тридцать восемь – это ваши визиты без звонка за прошлый год. Тридцать суббот из пятидесяти двух. Двенадцать раз я просила звонить заранее. Ни одного звонка. Ни одного, Зоя Михайловна. За четыре года.
Тёма тянул Иру за руку:
– Мам, пойдём, тут ремонт.
Маша ковыряла обои на стене. Паша стоял как столб.
– Кухня в клею, – сказала я. – Чайник не поставлю. Руки грязные. Диван закрыт плёнкой. Телевизор отодвинут. Так что – либо клеим обои, либо до свидания. Позвоните – и приходите когда удобно. Нам обоим.
Зоя Михайловна покраснела. Потом побелела. Потом – красным, пятнами, по щекам.
– Лёша! – крикнула она. – Лёша, выйди!
Лёша вышел из спальни. Заспанный, в трусах и футболке. Увидел – мать у двери, я с валиком, Ира с выражением лица человека, которого ударили подушкой.
– Мам? Вы чего?
– Скажи своей жене, чтобы она вела себя прилично! Мы к тебе пришли – а она нас с ведром клея встречает!
Лёша посмотрел на меня. Потом – на стены. На обои. На стремянку. На ведро с клеем. На мои руки – в клею по локоть.
– Мам, – сказал он, – вы позвонили?
– Зачем звонить? Мы же семья!
– Мам, Таня просила звонить. Двенадцать раз. Я тоже просил.
– Ты – тоже?! – Зоя Михайловна повернулась к сыну. – Лёшенька, ты за неё?
Лёша потёр глаза. Вздохнул. Посмотрел на меня. На валик в моей руке. На календарь с крестиками.
– Мам, позвоните в следующий раз. Пожалуйста.
Зоя Михайловна сжала пакет. Пирожки хрустнули.
– Хорошо, – сказала она. Голосом, от которого молоко скисает. – Хорошо. Мы уходим. Раз мы тут – лишние.
– Вы не лишние, Зоя Михайловна, – сказала я. – Вы – без звонка. Это разные вещи.
Она развернулась. Валерий Петрович – за ней. Ира схватила детей, прошипела: «Совсем обнаглела» – и вышла. Паша вышел молча.
Дверь закрылась. Я стояла в коридоре. Валик – в руке. Клей капает на пол. Полоса – ползёт.
Лёша смотрел на меня. Долго. Молча. Потом взял шпатель с подоконника.
– Давай, – сказал он. – Покажи, куда разглаживать.
Мы клеили обои вместе. Три часа. Молча. Он подавал полосы, я разглаживала. Он мазал стену, я выравнивала. К четырём – готово. Коридор – серый, ровный, красивый. Ни одного пузыря.
Я сняла косынку. Вытерла руки. Убрала карандаш из пучка – он мешал. Посмотрела на стены.
– Красиво, – сказала я.
– Красиво, – сказал Лёша.
Потом помолчал.
– Тань, ты реально маме валик протянула?
– Реально.
Он фыркнул. Потом – засмеялся. Коротко, через нос. Потом – замолчал.
– Она обидится.
– Она обижалась, когда я просила по-хорошему. Разницы нет.
Вечером мы забрали Алису из садика. Она вошла в коридор, посмотрела на стены.
– Мама, красиво! А кто помог?
– Папа.
Алиса обняла Лёшу. Потом меня. Потом побежала в свою комнату. Через минуту – голос:
– Мама, а бабушка новый домик не принесла?
Не принесла.
Прошёл месяц. Свекровь не приходит. Звонит Лёше каждый вечер – жалуется. «Твоя жена меня с ведром клея встретила. Это унижение. Я мать, а не маляр».
Ира написала: «Танька обнаглела. Мы к вам с добром, а она – с валиком».
Лёша сначала злился. Ходил по квартире, молчал, хмурился. Потом сел на кухне, взял мой календарь. Считал. Долго. Тридцать суббот из пятидесяти двух. Положил календарь. Помолчал. Потом тихо:
– Тридцать из пятидесяти двух – это реально много, Тань.
Вчера свекровь позвонила. Не Лёше – мне. Впервые за четыре года.
– Танюша, можно мы в воскресенье заехаем? С пирожками.
Позвонила. Спросила. Заранее.
– Конечно, Зоя Михайловна. Приезжайте к двум. Я Алисе скажу – она обрадуется.
– Хорошо, – сказала свекровь. Голос – нормальный. Не тёплый, нет. Но нормальный. Без пятен на щеках. Без хруста пирожков.
Обои в коридоре – ровные. Серые. Красивые. Я клеила их сама. Ну, почти. Последние три часа – с Лёшей.
На холодильнике – новый календарь. Январский. Крестиков пока нет. Ни одного. Но воскресенье – отмечено. Зелёным. Не красным.
Перегнула я тогда? Надо было открыть дверь, улыбнуться, поставить чайник – как все тридцать восемь раз? Или правильно – валик вместо пакета, ведро вместо чая?
А вы бы как поступили?