В Кирсановском краеведческом музее хранится письменный прибор середины XIX века. Фарфор, роспись, затейливые розы. Прибор принадлежал Елене Михайловне Боратынской — племяннице поэта Евгения Боратынского, дворянке, ставшей сельским фельдшером. Чернильница, песочница, пресс-бювар. Вещи, помнящие не только стихи, но и кровь, и чернила, и пески трёх эпох.
Глава 1. Витрина с розами
Кирсанов. Тихий зал краеведческого музея. За стеклом на вытертом бархате стоит предмет, который хочется рассматривать медленно, вблизи, наклонив голову, чтобы свет не отсвечивал. Фарфор, покрытый густой росписью: бутоны, завитки, нежно-розовые и зелёные лески, золотая окантовка по краю, потёртая почти до белизны в тех местах, где за сто с лишним лет к крышке прикасались пальцы.
Это письменный прибор. Он невелик — вся композиция умещается на ладони взрослого человека. В центре чернильница с откидной крышечкой на крошечном шарнире. Крышка когда-то плотно запирала горлышко — спасала чернила от мух, пыли и быстрого высыхания. Теперь она не закрывается до конца, металл устал. Рядом песочница. Она похожа на солонку, только дырочки в крышке мельче, частые, почти незаметные невооружённым глазом. И пресс-бювар. Не тот тяжёлый, каменный, которым придавливают стопки бумаг, чтобы не разлетелись от сквозняка, — другой. Полукруглый брусок с удобной рукоятью сверху. Нижняя плоскость когда-то была обтянута промокательной бумагой, следы её и сейчас различимы под медной окантовкой, если приглядеться .
На донышке чернильницы, если повезёт и свет упадёт правильно, виден тёмный налёт. Не чернила. Копоть времени, въевшаяся в фарфор.
Глава 2. Та самая Боратынская
В истории русского дворянства есть фамилии, звучащие как камертон. Боратынские — одна из них. Евгений Боратынский, друг Пушкина, певец увядания и разочарования, автор строк, которые дворянские барышни знали наизусть и переписывали в альбомы. Его племянник, Михаил Андреевич Боратынский, владел имением в селе Ильиновка Кирсановского уезда. У него росла дочь — Елена.
Имение, рояль, книги, альбомы для стихов. Письменный прибор на столе — вещь не просто полезная, а почти ритуальная. В первой половине XIX века качество письменных принадлежностей отражало социальный статус владельца . Фарфоровые чернильницы с золочением, песочницы с затейливыми ручками, пресс-бювары с инкрустацией — всё это было знаком принадлежности к миру образованному, обеспеченному, где можно не спешить, выводить буквы с нажимом, любоваться игрой света на фарфоре .
Александр Сергеевич Пушкин посвятил своей чернильнице строки, которые тогда знал каждый:
Подруга думы праздной,
Чернильница моя;
Мой век разнообразный
Тобой украсил я…
Елена Боратынская наверняка держала в руках эти стихи. И свой прибор — тоже. Он стоял на её столе в Ильиновке, и тонкое перо оставляло след на плотной бумаге. О чём она писала? О чём думала девушка с тамбовской усадьбой, с петербургскими родственниками, с будущим, которое рисовалось таким же ясным, как почерк в гимназической тетради?
Но время праздных дум кончилось. 1918 год. Усадеб больше нет. Ильиновка — не исключение. Михаил Андреевич Боратынский умер за два года до этого, в 1916-м. Елене Михайловне сорок один год. У неё нет мужа, нет детей, нет имения. Но есть специальность. Когда-то, возможно, в шутку или для пользы дела, она выучилась на акушерку. Теперь это становится единственным, что у неё осталось.
Она остаётся в Кирсановском крае. Становится фельдшером Ольховского врачебного пункта.
Чернильный прибор переезжает из барского кабинета в скромное жильё сельского медика. Он больше не стоит на полированном столе у окна с видом на парк. Он стоит на обитой клеёнкой столешнице, рядом с банками йода, ступкой для растирания порошков, стеклянными шприцами в металлических футлярах. Но он стоит. Его не продали, не обменяли на муку, не спрятали в сундук на чердаке. Он нужен.
Чернила теперь не для стихов. Для записей в амбулаторных картах, для рецептов, для отчётов в уездную управу. Песочница пуста — песок, который Елена Михайловна помнила с детства, которым посыпали только что написанное, чтобы чернила не расплывались, давно высыпался . В XIX веке песок для письма кипятили в воде, а то и в вине — чтобы очистить от пыли, сделать сыпучим . В песочницах держали кварцевый или мраморный песок, иногда толчёную пемзу или даже растёртое в порошок стекло . Но теперь век песка кончился. Ещё в 1830-х годах в Англии изобрели промокательную бумагу, и к концу столетия песочницы почти исчезли из обихода, доживая свой век лишь в самых консервативных учреждениях да в памяти старшего поколения.
Глава 3. Песок, перо, промокашка
Чернильница — древняя вещь. Её прообразы находят ещё в Геркулануме, засыпанном пеплом Везувия: глиняный сосуд, на дне которого сохранились засохшие чернила — сажа, разведённая в масле. Но наша героиня — не та, глубокая древность. Её мир — XIX век, время, когда писали все. Чиновники и поэты, гимназистки и приказчики, земские врачи и сельские священники.
Писали много. Писали перьями, которые то и дело цепляли бумагу, ставили кляксы, требовали переписывания набело. Писали чернилами, которые варили из чего придётся. Чёрные — из сажи с вишнёвым клеем, из отвара дубовой коры с железными опилками, из привозного сандалового дерева. Красные — из корня марены, растения южного, дорогого. Фиолетовые и зелёные — из чернильных орешков, тех самых наростов на дубовых листьях, похожих на маленькие яблочки. В середине века в Россию пришли анилиновые красители, и чернила стало делать проще. Но настоящая революция случилась не в их составе.
Промокательная бумага родилась случайно. Самая устойчивая легенда относит её изобретение к 1835 году. Англия, бумажная фабрика. Мастер забыл добавить клей в бумажную массу. Бракованная партия вышла рыхлой, пористой, совершенно непригодной для письма — чернила расползались в мохнатые пятна. Инженер, распекая мастера, макнул перо и провёл по этой «негодной» бумаге жирную линию. И линия впиталась мгновенно, не оставив ни кляксы, ни развода. Клякспапир, пропускная бумага, бюварная бумага — у неё много имён. Одно на всех: конец эпохи песка .
До этого момента написанное посыпали мелким песком из специальных песочниц. Песок впитывал лишние чернила, лист трясли, стряхивали песок в плевательницу под столом или обратно в песочницу — крышки у них часто делали вогнутыми, чтобы удобнее было ссыпать . Жест этот был настолько привычным, что попал в литературу: у Гоголя в шкатулке Чичикова имелся особый «квадратный закоулок для песочницы» . Но промокашка оказалась удобнее. Быстрее. Чище.
Пресс-бювар — полукруглый брусок с рукоятью — стал хранителем этой волшебной бумаги. Его нижняя плоскость обтягивалась листком промокашки, лёгкое нажатие, перекат — и клякса исчезала . В быту бювар почти всегда называли пресс-папье, хотя строго функционально это разные предметы: тяжелое пресс-папье придавливало бумаги на столе, лёгкий бювар промакивал написанное . Но каменная или бронзовая крышка часто годилась для обеих целей, и терминология путалась уже тогда, а к концу века и вовсе смешалась. В нашем приборе — именно бювар. Лёгкий, изящный, с остатками той самой бумаги под медной окантовкой.
Глава 4. Две жизни Елены Боратынской
В 1918 году сорокаоднолетняя дворянка становится сельским фельдшером. Это не метафора и не литературный образ. Это судьба, вписанная в историю страны так же точно, как чернила вписываются в бумагу.
Елена Михайловна Боратынская принимает роды. Лечит тиф. Ставит банки. Пишет рецепты. Пишет отчёты. Пишет письма — кому? Сестре, оставшейся в Петрограде? Двоюродному брату, эмигрировавшему в Европу? Мы не знаем. Чернильница молчит, она хранит только следы.
Прибор всё так же стоит на столе. Песочница пуста — песок высыпался когда-то, и его нечем заменить. Да и не нужно. Промокательная бумага в бюваре меняется аккуратно, по мере износа. Рукоять блестит от частого касания.
Великая Отечественная война. Елене Михайловне уже за шестьдесят. Она — фельдшер районной больницы села 2-я Гавриловка. Война не щадит тыл. В госпиталях не хватает бинтов, йода, хирургических инструментов. Чернила, промокашка, бинты, йод — всё перемешано на одном столе. И всё же прибор — тот самый, фарфоровый, с розами, с потёртым золотом ободка — стоит здесь. Не в серванте, не в горке с фарфоровыми безделушками. На рабочем месте. Рядом с историей болезни.
Она умерла в 1968 году. Восемьдесят девять лет. Почти весь век. Прибор, чудом уцелевший в водовороте двух войн и трёх режимов, передали в Кирсановский музей. На табличке теперь значится: «Письменный прибор Е.М. Боратынской». Середина XIX века. Фарфор, роспись.
ХНи слова о том, что хозяйка прибора тридцать лет лечила крестьян и рабочих. Ни слова о том, что в этой чернильнице чернила для рецептов были важнее чернил для стихов. Музейная табличка фиксирует происхождение, но молчит о сути.
Глава 5. Чернильница и время
В 1970-е годы чернильницы ещё можно было встретить в советских учреждениях. Толстостенные «непроливайки» из зелёного стекла, с косым отверстием и привязанной к ним верёвочкой с перьевой ручкой. Потом исчезли и они. Шариковые ручки писали быстро, не требовали промокашки, не ставили клякс. Промокательную бумагу перестали вкладывать в школьные тетради. Песочницы, бювары, перочистки, вставочки для перьев — всё это ушло на антресоли, в комиссионные магазины, в ящики письменных столов, куда заглядывают только при переезде.
Прибор Елены Боратынской стоит за музейным стеклом. Если приглядеться, в глубине фарфоровой чернильницы — едва заметный тёмный след. Не чернила. Уже не чернила. След времени, которое не пишется, а остаётся.
Мы смотрим на эти розы, на изящную потёртую крышечку, на полукруглое пресс-папье, и пытаемся представить руку, касавшуюся их каждый день. Сначала — барышня с альбомом, переписывающая Пушкина. Потом — акушерка, принимающая роды в крестьянской избе. Потом — военный фельдшер, пишущая отчёт под керосиновой лампой. Потом — музейный экспонат.
И всё это — одна чернильница. Одна вещь, которая пережила свою хозяйку, но сохранила её присутствие.
История письменного прибора — это история того, как предмет перестаёт быть утилитарным и становится мемориальным. Сначала им пользуются. Потом его хранят. Потом его показывают другим. В чернильнице больше нет чернил. В песочнице — песка. Промокательная бумага под бюваром — музейная копия, подложенная реставратором для сохранности.
Но вещь говорит.
Голосом негромким, требующим тишины, она говорит о том, что частная жизнь — тоже история. Что дворянка, ставшая сельским фельдшером, не менее значима, чем её знаменитый дядя-поэт. Что стихи и рецепты пишутся одними и теми же чернилами. И что «подруга думы праздной» умеет быть подругой думы трудовой.