– У тебя же свой салон. Подстриги бабушку бесплатно.
Мама сказала это между делом — как «передай соль» или «закрой окно». Мы стояли на кухне у неё дома, она мыла посуду, я вытирала. Воскресенье, три часа дня.
Восемь лет. Восемь лет я слышу эту фразу. «У тебя же свой салон». Как будто «свой» означает «бесплатный». Как будто стены, кресла, зеркала, инструменты, аренда, зарплаты — всё это появляется из воздуха, стоит только повесить табличку «Моё».
– Мам, я не могу бесплатно.
– Почему? Это же бабушка.
– Потому что мастер работает за процент от стрижки. Бесплатная стрижка — значит, мастеру не платят. Или плачу я — из своих.
– Ну и заплати. У тебя же салон. Ты же зарабатываешь.
Круг замкнулся. Как всегда.
Я открыла салон в двадцать три года. Кредит — два миллиона восемьсот тысяч. Пять лет выплачивала. Первый год работала сама — и на ресепшене, и с клиентами, и полы мыла по вечерам, когда уборщица уволилась. Руки помню до сих пор: потрескавшиеся от химии, красные от воды. Сейчас они ухоженные — профессиональная привычка, витрина бизнеса. Но память в пальцах осталась.
Мама привела первую «бесплатную» клиентку через неделю после открытия. Тётю Жанну. Покраска волос. Три часа работы мастера. Краска, оксид, фольга, перчатки, кондиционер. Расходники — восемьсот рублей. Работа мастера — две тысячи. Итого — две тысячи восемьсот.
Я заплатила из своих.
Через месяц — двоюродная сестра Аня. Стрижка и укладка. Через два месяца — племянница Оля. Маникюр. Через полгода — Жаннина дочка. Мелирование. Каждый раз — «у тебя же свой салон, что тебе стоит».
Четырнадцать человек за восемь лет. Стрижки, покраски, укладки, маникюр. Триста двадцать тысяч рублей — если посчитать всё. Я посчитала. В прошлом году, когда тётя Жанна привела подругу и сказала «это как бы от меня, по-родственному», я села вечером с таблицей и посчитала каждую услугу, каждую сумму, каждое имя.
Триста двадцать тысяч. Из моего кармана. Из кармана мастеров, которые работали бесплатно, потому что «хозяйка попросила». Из кармана салона, который я подняла с нуля на кредитные деньги.
И мама считала это нормальным.
– Мам, – сказала я, ставя тарелку на сушилку, – я не буду стричь бабушку бесплатно. Я запишу её к мастеру и оплачу. Из своих. Со своей скидкой.
– Зачем платить, если можно бесплатно? Ты же хозяйка!
– Потому что мастер — живой человек. Она тратит время и силы. И заслуживает оплаты.
Мама посмотрела на меня так, как смотрела всегда, когда я говорила про деньги. С лёгким презрением. Как будто я жадничаю. Как будто считать деньги — стыдно. При том что мама — бухгалтер. На полставки, но бухгалтер. Она-то точно знает, что труд стоит денег. Но почему-то это правило не распространяется на мой салон.
– Делай как хочешь, – сказала мама. – Но бабушке скажи, что бесплатно. А то она откажется.
– Нет, – ответила я. – Я скажу правду.
Я позвонила бабушке вечером.
– Бабуль, хочешь в салон? Подстрижёшься, уложишься. Я тебя запишу.
Тишина в трубке. Потом — тихий вздох.
– Дашенька, мне не надо. Я сама ножницами подровняю. У зеркала, как всегда.
– Баб, когда ты последний раз была в парикмахерской?
Пауза. Долгая.
– Ну, лет пять назад. Или семь. К Клавдии ходила, на Мира, помнишь? Она потом закрылась. А в эти новые — дорого, Дашенька. И стыдно как-то — бабка старая, а туда девочки молодые ходят.
Семьдесят девять лет. Всю жизнь экономила. На себе — в первую очередь. Пенсия — девятнадцать тысяч. Из них три отдавала на лекарства, две — за коммуналку. Остальное — «на всякий случай». Бабушка из того поколения, которое не тратит на себя. Никогда. Потому что «не заслужила», «не положено», «люди подумают».
Она ни разу — ни разу за восемь лет — не попросила меня подстричь её бесплатно. Ни разу не сказала «у тебя же свой салон». Ни разу не привела подругу «по-родственному».
Четырнадцать человек за восемь лет воспользовались моим салоном бесплатно. Бабушка — единственная, кто не попросила.
И именно бабушку мать хотела «бесплатно». Не оплатить сама — нет. Не скинуться с тётей Жанной — нет. «У тебя же свой салон». Мать работает, получает зарплату. Тётя Жанна работает, получает зарплату. За восемь лет ни одна из них не предложила оплатить бабушке стрижку. Ни одна. Но обе считали нормальным требовать бесплатное от меня.
Я закрыла глаза. Челюсти сжались. Не от обиды — от ясности. Всё стало видно, как под лампой в операционной.
На следующий день я позвонила в салон. Лена — мой лучший мастер. Очередь к ней — три недели. Я посмотрела расписание, нашла окно в четверг, передвинула одну запись — с согласия клиентки — и вписала бабушку.
Стрижка, укладка, тонирование. Шесть тысяч двести. Моя партнёрская скидка — сорок процентов. Три тысячи семьсот.
Я заплатила. Из своих. Как платила восемь лет — только на этот раз за человека, который этого заслуживал.
Бабушка вышла из салона другим человеком.
Не в том смысле, что помолодела на двадцать лет, — нет. Она была собой. Но — другой собой. Лена подобрала стрижку, которая открыла лицо. Тонирование убрало желтизну. Укладка — мягкая, лёгкая, без лака. Бабушка трогала волосы кончиками пальцев и улыбалась так, что у меня сжалось горло.
– Дашенька, – сказала она, – я красивая.
Не спросила. Сказала. Утвердительно. В семьдесят девять лет.
– Ты всегда красивая, баб.
– Нет, – она покачала головой. – Сейчас — красивая. Я забыла, как это.
Она достала из кармана сложенные купюры — пятьсот рублей.
– Вот, возьми. За стрижку.
– Бабуль, я заплатила.
– Я знаю. Но неудобно.
– Убери. Пожалуйста.
Бабушка убрала деньги. Посмотрела в зеркало в коридоре салона. И сказала:
– Я Тамаре расскажу. Она не поверит.
Я не остановила её. Может, стоило. Но не остановила.
Мама позвонила в тот же вечер.
– Ты заплатила за бабушку?!
Голос — не удивлённый. Возмущённый. Как будто я сделала что-то неправильное.
– Да. Три тысячи семьсот. Со скидкой.
– Зачем?! Я же сказала — бесплатно! У тебя же свой салон!
– Мам, я объясняла. Мастер работает за процент. Бесплатно — значит, мастеру не платят.
– Ну ты бы ей заплатила как обычно, а бабушке не говорила!
– Я так и сделала. Я заплатила. Бабушка знает, что это мой подарок.
– Подарок! – мама фыркнула. – Подарок — это когда бесплатно. А ты деньги потратила. Зачем, если можно было просто посадить в кресло?
Просто посадить в кресло. Как будто в кресле стрижка происходит сама собой. Как будто Лена — мой лучший мастер, к которой записываются за три недели — должна работать бесплатно, потому что «это же бабушка, родная».
– Мам, – сказала я, – в субботу я приеду. Поговорим.
– О чём?
– О стрижках.
Суббота. Ужин у мамы. За столом — мама, тётя Жанна, бабушка. Бабушка — с новой причёской, в новой кофточке, которую достала из шкафа «по случаю». Тётя Жанна сразу заметила:
– О, мам, ты где стриглась? Красота!
– У Дашеньки в салоне, – бабушка улыбалась. – У неё там мастер, Леночка, такие руки золотые.
Мама посмотрела на меня. Я спокойно ела.
– Даша три тысячи семьсот заплатила, – сказала мама. Голос — нейтральный, но я слышала подтекст. «Заплатила, хотя могла бесплатно. Видели, какая?»
Тётя Жанна подняла брови.
– Зачем платить? У тебя же свой салон, Даш.
Восемь лет. Одна и та же фраза. Одна и та же интонация. Как заевшая пластинка.
Я отложила вилку.
Достала телефон. Открыла заметки. Таблица, которую я составила в прошлом году. Имена, даты, услуги, суммы.
– Мам, – сказала я, – тётя Жанна, бабуль. Я хочу вам кое-что показать. Вернее, прочитать.
Мама напряглась. Тётя Жанна перестала жевать. Бабушка смотрела на меня с тревогой — она чувствовала, что сейчас произойдёт что-то непривычное.
– Восемь лет назад я открыла салон. Кредит — два миллиона восемьсот тысяч. Пять лет выплачивала. Без помощи, сама.
– Даш, к чему это? – перебила мама.
– К тому, что за эти восемь лет я бесплатно обслужила четырнадцать родственников. Бесплатно — значит, мастерам не заплатили. Или заплатила я — из своих.
Я смотрела в экран. Голос был ровный. Не дрожал. Я репетировала. Не вслух — в голове. Три дня.
– Тётя Жанна: покраска, июнь две тысячи восемнадцатого. Две тысячи восемьсот рублей. Стрижка, сентябрь того же года — тысяча пятьсот. Покраска с тонированием, март две тысячи девятнадцатого — четыре тысячи двести.
Тётя Жанна побледнела.
– Двоюродная сестра Аня: стрижка и укладка, август две тысячи восемнадцатого — две тысячи сто. Племянница Оля: маникюр, ноябрь две тысячи восемнадцатого — тысяча восемьсот. Жаннина дочка Кристина: мелирование, февраль две тысячи девятнадцатого — пять тысяч шестьсот.
– Даша, прекрати! – мама встала.
– Мамина коллега Вера Ивановна: стрижка и укладка — «скажи, что от мамы, по-семейному» — тысяча восемьсот. Мамина подруга Света: покраска, две тысячи двадцать первый — три тысячи четыреста. Тётя Жаннина подруга Марина — «это как бы от меня, по-родственному» — покраска и стрижка, четыре тысячи.
Я подняла глаза.
– Продолжать? Здесь ещё шесть человек. Общая сумма — триста двадцать тысяч рублей. За восемь лет. Это деньги, которые мои мастера не получили за свою работу. Или которые я заплатила из своих. Потому что «у Даши же свой салон».
Тишина. Бабушка сидела с прямой спиной, сложив руки на коленях. Тётя Жанна смотрела в стол. Мама стояла, вцепившись пальцами в спинку стула. Костяшки побелели.
– Бабушке я заплатила, – сказала я. – Три тысячи семьсот. С удовольствием. Потому что бабушка — единственный человек, который за восемь лет ни разу не попросила бесплатно. Ни разу. Она стриглась дома, ножницами, перед зеркалом. В семьдесят девять лет. Потому что считала, что салон — «дорого и не для неё».
Я посмотрела на маму.
– А ты, мам, работаешь. Получаешь зарплату. За восемь лет ни разу не оплатила бабушке стрижку. Ни разу. Но четырнадцать раз попросила меня сделать это бесплатно — для тёти Жанны, для Ани, для Оли, для своих коллег и подруг. Мастер Лена заслуживает оплаты за свой труд. Как и я. Как и ты. Ты ведь тоже не работаешь бесплатно?
Мама села. Руки легли на стол, и я увидела корни — рыжая краска отросла на три сантиметра. Мама экономила на себе. Красилась раз в три месяца, у знакомой, за пятьсот рублей. В мой салон не ходила — «дорого, я лучше по-простому».
Экономила на себе. Но не стеснялась требовать бесплатное для других.
– Ты нас посчитала, – сказала тётя Жанна. Голос был тихий, сдавленный. – Поимённо. Как в ведомости.
– Да, – ответила я. – Как в ведомости. Потому что это и есть ведомость. Работа, за которую не заплатили.
Бабушка тронула меня за руку. Её пальцы были холодные и сухие.
– Дашенька, – сказала она, – не надо ссориться.
Я накрыла её руку своей. И промолчала. Потому что бабушка попросила не ссориться, а я уже поссорилась.
Мама встала и вышла из кухни. Тётя Жанна ушла через десять минут — молча, без прощания.
Я осталась с бабушкой. Мы пили чай. Бабушка гладила свою новую стрижку и молчала. Потом сказала:
– Ты правильно сделала. Но им больно.
– Я знаю, баб.
– Они привыкли.
– Я тоже привыкла. Восемь лет.
Бабушка кивнула. Допила чай. Потрогала волосы ещё раз. И сказала:
– Запиши меня ещё. Через месяц. Я заплачу.
– Бабуль.
– Заплачу, – она подняла руку. – Пятьсот рублей у меня есть. Остальное — как скажешь.
Я не спорила. Кивнула. Пятьсот рублей от бабушки стоили больше, чем триста двадцать тысяч от четырнадцати родственников.
Прошёл месяц.
Мама не звонит. Ни разу за тридцать дней. Тётя Жанна прислала голосовое на семь минут — я послушала первые двадцать секунд, услышала «ты нас опозорила» и выключила. Не дослушала. Не собираюсь.
Бабушка приходит в салон раз в месяц. Я записываю её к Лене. Плачу сама — со скидкой. Три тысячи семьсот. Бабушка каждый раз суёт мне в карман сложенные купюры — пятьсот рублей. Я беру. Потому что для неё это важно — заплатить. Не «бесплатно». Не «по-родственному». По-честному.
Лена говорит: «Баба Нина — мой любимый клиент. Сидит тихо, не командует и говорит "спасибо, Леночка" так, что я чуть не плачу каждый раз».
Родня разделилась. Двоюродная сестра Аня написала: «Даш, ты права. Прости, что пользовалась». Племянница Оля — ничего, молчит. Тётя Жаннина подруга Марина — та самая, «по-родственному» — заблокировала меня в мессенджере.
Мама передаёт через бабушку: «Скажи своей дочери, что я за неё стыжусь. Родню считать на калькуляторе — это дно».
Бабушка передаёт. Дословно, как просят. И добавляет от себя: «Не слушай. Тамара отойдёт».
Может, отойдёт. Может, нет. Может, «у тебя же свой салон» я больше не услышу. А может, через месяц всё начнётся заново — только теперь с обидой в довесок.
Восемь лет я оплачивала чужие стрижки из своего кармана. Четырнадцать человек. Триста двадцать тысяч. Бабушке — единственной, кто не просила — я оплатила лучшего мастера. А маме показала счёт. При всех. При тёте Жанне, которая привела подругу «по-родственному». При бабушке, которая семьдесят девять лет стриглась ножницами у зеркала.
Перегнула? Или восемь лет — достаточный срок, чтобы наконец сказать вслух?