Продолжение...
На следующий день, после завтрака, мы собрались в поход. Садыбай сказал, чтобы мы ничего с собой не брали. Сам он взял рюкзак и бубен в чехле. Сначала я думал, что мы вновь идём в сторону шаманского Обо, и начал переживать по поводу встречи с Чёрным шаманом, но мы свернули в сторону и пошли неизвестной нам дорогой. Мы ничего не ели накануне, и сегодня тоже выступили без еды. Он разрешил только пить из горных ручьёв, которые сейчас в большом количестве нам попадались на пути.
Весна всё больше вступала в свои права, и снег рассыпался под подошвами ботинок большими кристаллами. На открытых участках уже зеленела трава, воздух наполнился новыми свежими ароматами, и пение многочисленных голосов птиц стало ещё более радостным и наполняло сердце чувством любви и надежды на прекрасное будущее.
На этот раз мы шли не спеша и чаще делали привалы там, где открывались прекрасные виды на тайгу и горы. Мы остановились в одном таком месте, когда переходили хребет на закате. С высоты была видна вся тайга, уже наливавшаяся сочной зеленью. Местами видны были покрытые снегом долины и склоны гор. Небо было бесконечно синее, а на закате, там, где садилось солнце, весь горизонт был окрашен в алый цвет, и море тайги тонуло в призрачной дымке.
Я присел, прижавшись к дереву, и любовался закатом. Паша сидел рядом, но, казалось, ему открывавшиеся виды были неинтересны — он, как обычно, смотрел в точку перед собой. Садыбай смотрел в сторону заката, но его лицо было лишено каких-либо эмоций. Оно как будто застыло, и если в лице Паши читалось, что его взгляд направлен внутрь себя, то на лице Садыбая вообще невозможно было прочесть ни чувств, ни мыслей. Его лицо излучало состояние Силы и Знания, и это Знание делало его таким спокойным.
— Как верить жизни, если всё равно умрёшь? — неожиданно вырвался у меня вопрос.
— Это неправильный вопрос, — ответил Садыбай, — правильный вопрос звучит по-другому: “Как мне прожить этот миг жизни так, как будто он последний?” В первом случае как будто человек о чём-то жалеет и заранее сдаётся, а во втором вопросе есть вызов. У шамана нет прошлого и у него нет будущего, но он делает всё возможное, чтобы этот миг длился вечно.
Он сделал паузу, и мне хотелось задать вопрос, но я боялся испортить момент, который делал его таким прекрасным. Лицо Садыбая горело на фоне заходящего солнца, как и всё то место, где мы сидели, и казалось, что это действо волшебным образом предназначалось только для нас.
— Быть шаманом — это остро чувствовать жизнь и ходить по краю, — продолжил Садыбай, — это не значит подвергать себя риску ради позёрства, это значит брать от жизни всё в этот самый момент. Жизнь бросает человеку подарки под ноги, но он не видит их и выбирает мёртвое — гордость, слабость, лень, самолюбование, зависть, обиду и ставит их во главу угла и поклоняется им всю жизнь. А между тем, в этот самый момент жизнь бурлит у него под носом, наполненная любовью, счастьем, радостью, доверием, силой. Нужно только протянуть руку. Но для этого требуется отпустить всё, что мертво.
После небольшой паузы Садыбай продолжил:
— Мой учитель говорил мне: “Путь к счастью прямой, как стрела”. Но человек боится потерять свои цепи, он запер сам себя в тюрьму и сам себя охраняет в ней. И чтобы оправдать себя, он начинает всё усложнять и ищет дорогу к счастью там, где её нет и быть не может. Он называет счастьем разные вещи, но от названий суть не меняется. Каждое его утро начинается с отрицательных мантр, в которых он убеждает себя в обратном. Шаман не отказывается от жизни. Он берёт всё, что нужно, и проживает каждый момент так, как будто он последний. Но не потому что верит в это, а потому что знает это. Он знает, что каждый миг, который создал Тенгри-Хан, уникальный в своём роде — его никогда до этого не было и никогда больше не будет, и шаман это знает, и поэтому пьёт из бездонного ковша вечности и не может напиться.
Садыбай закончил говорить, и мы ещё долго смотрели на то, как солнце, опускаясь за горизонт, перед тем как попрощаться с миром, зажгло тайгу, и она занялась алым пламенем настолько, насколько видели глаза, и потухла только тогда, когда солнце в последний раз сверкнуло тонкой яркой линией света и исчезло за горизонтом навсегда.
Как только солнце село, мы начали спускаться вниз. Я ещё сверху увидел небольшую поляну, и мне показалось, что именно туда мы и идём. Оказалось, что я был прав. Придя на место, Садыбай велел нам собирать дрова для костра в центре поляны.
Через час мы собрали большое кострище, и Садыбай сам поджёг его. Уже совсем стемнело, и мы сначала просто стояли и смотрели на огонь, затем Садыбай несколько раз провёл бубном над костром и начал ходить по кругу и тихонько постукивать в него. Негромкие удары бубна моментально ввели в меня состояние собранности — я вдруг почувствовал, что там, за пределами поляны, остался мир со своими законами и правилами, а здесь начинается территория шамана, его особый мир, со своей мистерией, своим особым ритмом жизни. Пляшущие языки пламени, треск и шипение дерева, искры, превратившиеся в светящиеся нити, которые тянутся к звездному небу, тишина уснувшей тайги — всё это погрузило меня в транс. Но в этот раз я вдруг понял, что шаманский транс — это особый ритм, в котором жизнь намного красочнее и живее. Это жизнь, наполненная силой и рождающая силу. Шаманский транс — это мир, в котором живёт, дышит, умирает и рождается шаман.
Звук бубна усиливался. Вместе с ним усиливалось моё погружение в этот звук — он как будто вёл меня за собой. Я увидел, как Паша начинает танцевать, опустив голову вниз. Мое тело само уже какое-то время двигается на месте и танцует, и это приятно — отдаться на волю бубна и следовать за ним. Как будто снимаешь с себя все обязательства и контроль — тело уходит в танец, сердце уходит в танец, душа уходит в бубен, моё Я исчезает, остается только душа шамана Сюр, и она летит, свободная, как птица.
Продолжение следует...
Роман Имя шамана. Автор Андрей Бодхи. Полная версия доступна по ссылке.