Вера и Наталья родились с разницей в один год и девять месяцев. Мать шутила, что почти двойняшки.
Вера помнила Наташку крошечной, с жидкими косичками, которая спала, свернувшись калачиком на краю дивана, пока бабушка топила печь. На той фотографии, что до сих пор вставлена в деревянную рамку, им шесть и восемь, они стоят босиком на теплом крыльце в Костроме, в платьях в мелкий цветочек, сшитых бабушкой из одного отреза ситца. Наташка прижимается щекой к Вериному плечу, и Вера улыбается в объектив, одновременно косясь на сестру, чтобы та не упала со ступеньки.
Они всегда были вместе. В школе Вера дралась с пацанами, которые дергали Наташку за косички и обзывали «очкариком», хотя Наташка начала носить очки только в четвертом классе, а до этого дразнили просто так, потому что она тихая и не давала сдачи. Вера давала!
Один раз разбила нос однокласснику сестренки, Игорьку, и маму вызывали к директору. Но Вера не жалела, ведь Игорек после этого Наташку обходил за три метра, и это того стоило.
Наташка тогда плакала, вытирала Вере слезы злости своим носовым платком с вышитыми ландышами и шептала: «Ты сумасшедшая, Вер, ну зачем ты лезешь, я сама разберусь». Но обе знали: сама она не умеет, не может. Вера была старшей, значит, должна защищать.
Потом институт. Наташка поступила в педагогический на исторический, Вера в политех на экономику. Вера выскочила замуж на третьем курсе за Илью, рослого спокойного парня. Наташка была свидетельницей, плакала на церемонии, а потом пила водку с родственниками жениха и хохотала до икоты. Наташка вышла за Артема через полтора года, когда уже была на пятом месяце. Беременна была двойней.
Вера тогда сама кормила грудью Егорку, но примчалась через весь город, помогала собирать документы в загс, успокаивала мать, которая причитала, про позор.
Никакого позора не было, был Артем, хороший парень, сварщик на заводе, молчаливый, работящий, и были две крошечные девчонки, которые родились недоношенными.
Обе сестры жили бедно. В прямом смысле этого слова.
Вера с Ильей снимали однушку на окраине, считали дни до зарплаты. Илья брал шабашки, Вера по ночам шила на заказ, потому что Егора не брали в ясли, а денег едва хватало на молочные смеси и подгузники.
Наташка с Артемом жили в его двушке, доставшейся от бабушки, но с убитой проводкой, старыми окнами в щелях и долгами за коммуналку, которые Артем выплачивал потихоньку, отрывая от семьи.
Сестры встречались раз в неделю, обычно по воскресеньям, у родителей. Сидели на кухне, пили чай с вареньем, жаловались на мужей, на бесконечную бытовуху. Они были в одной лодке, и весла скрипели одинаково.
Вера отлично помнила тот вечер, когда всё изменилось. Тогда они уже жили в своей квартире, взятой в ипотеку и все также едва сводили концы с концами. Илья пришел с работы не в одиннадцать, как обычно, а в час ночи. Тихо разделся в прихожей, прошел на кухню и сидел в темноте. Вера встала, накинула халат, села напротив. Муж молчал минуту, другую, потом сказал:
— Вер... там проект. Помнишь, я рассказывал, про логистический центр для «Роснефти»? Наш отдел взял разработку. Я буду вести интеграцию.
Она не поняла тогда, что это значит. Ну, надо вести интеграцию, значит веди. Работа есть работа.
— Если всё срастется, — Илья снял очки, потер переносицу, — нам закроют ипотеку. Полностью. И премия.... Вер, я не знаю, сколько. Много.
Она не поверила. Такое бывает только в кино, у чужих, везучих людей. Не у них, считающих копейки, штопающих носки и собирающих на ремонт машины три года.
Но это случилось. Через полгода, когда на улице лежал грязный апрельский снег, Илья пришел с бумагами в руках, положил на стол и сказал: «Мы свободны». Ипотека, висевшая над ними дамокловым мечом, исчезла в один день. На счет упало столько, что Вера потерла глаза и пересчитала нули.
Они не стали вдруг олигархами, нет. Но дышать стало возможно. Егорку перевели в частный лицей с бассейном и французским. Вера уволилась с опостылевшей работы, выдохнула, месяц просто отсыпалась и читала книги. Потом открыла маленькое ателье, о котором мечтала. Всего две машинки, примерочная за шторкой. Илья купил новый автомобиль, не люкс, но надежный японец, и они впервые за брак они поехали летом не к матери на дачу, а в Геленджик, на море.
Вера никогда не считала, что это делает её выше других. Тем более выше Наташки. Она помнила, как Наташа ночевала с ней в больнице, когда Егорка болел пневмонией, а Илья таскал передачи и сменную одежду. Помнила, как Наташка плакала в трубку, когда у двойняшек в три года обнаружили аденоиды, и Вера наскребла им на операцию, отдав отложенные на Новый год деньги. Она хотела делиться. Для неё это было так же естественно, как дышать.
Первый звоночек прозвенел на день рождения Артема. Вера с Ильей подарили ему хороший сварочный аппарат — «инвертор, полуавтомат, очень удобный». Артем обрадовался, сразу начал разглядывать. Наташа улыбнулась, поблагодарила, но улыбка вышла натянутая. Вера подумала, что сестра устала, двойняшки болели, сама на нервах. Не придала значения.
Потом Наташа перестала звонить первой. Раньше они могли болтать по телефону час, два, обсуждать детские прививки, рецепты, дурацкие сериалы. Теперь Вера ловила себя на том, что всегда набирает номер сама. Наташка отвечала односложно, всегда спешила: «Вер, я тут ужин варю, перезвоню». И не перезванивала.
На Новый год у матери Вера спросила в лоб:
— Наташ, ты чего от меня бегаешь? Обиделась на что-то?
Сестра перемешивала салат и, не отрываясь, буркнула:
— С чего ты взяла? Просто дел много.
— Всегда дел много. Раньше это не мешало.
Наташка молчала долго. Потом вытерла руки о полотенце, посмотрела мимо Вериного лица:
— Раньше ты была другая.
— Я? — Вера растерялась. — Какая другая? Я та же.
— Ага, та же, — Наташка усмехнулась, зло, некрасиво. — В новой дубленке, с айфоном, с мужем, который теперь не просто работяга, а руководитель направления. Ты изменилась, Вер. Просто не замечаешь.
— Я не замечаю? Наташ, я тебе предлагала помочь с ремонтом, ты отказалась. Я предлагала девочкам репетитора по английскому оплатить, ты сказала, не надо. Я не знаю, как мне с тобой… что мне сделать, чтобы ты…
— Ничего не надо делать, — оборвала Наташка. — Живи своей жизнью. Я со своей как-нибудь управлюсь.
Разговор тот закончился ничем. Вера ушла с ощущением, что её ударили по лицу, а она даже не поняла, за что. Мать потом вздыхала: «Помиритесь, ты старшая, ты мудрее, перетерпи».
Вера перетерпела, но легче не стало.
Следующие два года были как хождение по минному полю. Вера старалась быть деликатной, не лезла с подарками, не предлагала деньги. Ограничивалась нейтральным: цветы на Восьмое марта, книга для племянниц, коробка конфет. Наташка принимала это с каменным лицом, благодарила сквозь зубы и убирала в шкаф. Вера видела: её подарки не ставят на видное место, они исчезают бесследно, будто их никогда и не было.
Окончательный разрыв случился из-за пустяка. Совершенная ерунда. Вера приехала к матери помочь с перекопкой огорода на даче. Отец сломал руку, грядки стояли непаханые. Наташка тоже приехала, но позже, привезла девочек. Вера копала, обливалась потом в старой футболке, когда приехала сестра. Двойняшки, двенадцатилетние Лена и Рита, подбежали к Вере, обняли, защебетали: «Тётя Вер, у тебя машина новая? А мы на море хотим, мама говорит, денег нет. Ты нас возьмешь?» Вера засмеялась, сказала: «Конечно, возьму, вот дождусь отпуска — и поедем».
Наташка стояла с сумкой продуктов. Лицо её, всегда спокойное, вдруг пошло красными пятнами. Она резко поставила сумку на лавку, подошла к девочкам, схватила за руки:
— Марш в дом, немедленно. И чтобы я не слышала больше про море.
— Мам, но мы просто спросили…
— Я сказала — в дом!
Девочки испуганно шмыгнули в сени. Вера выпрямилась, воткнула лопату в землю:
— Ты чего на них кричишь? Они ничего плохого не сказали.
— А ты не лезь, — Наташка повернулась к ней, и Вера увидела в её глазах такую ненависть, что отшатнулась. — Ты везде лезешь. В мой дом, в мою жизнь, в головы моих детей. Ты им внушаешь, что у них всё плохо, что у тебя лучше, что мать у них неудачница и ничего не может дать. Зачем ты это делаешь, Вер? Тебе так нравится чувствовать себя благодетельницей?
У Веры перехватило дыхание.
— Я… внушаю? Да я просто ответила на вопрос! Они спросили про море, я сказала, что возьму. Что в этом такого?
— То, что ты обещаешь им то, чего я не могу дать. И они видят: тетя Вера может, а мама не может. Ты специально это делаешь? Чтобы они меня меньше уважали?
— Господи, Наташа, ты с ума сошла. Твои дети тебя обожают. При чем здесь я?
— При том, что надоело. Всё надоело, — голос Наташки дрогнул, сорвался. — Твоя вечная помощь, воя доброта и снисходительность. «Ой, Наташ, у тебя стиральная машинка старая, давай я тебе новую куплю». «Ой, Наташ, у Риты портфель разваливается, давай я им обоим куплю кожаные, настоящие». Ты думаешь, я не понимаю, что это такое? Ты мне подачки в лицо кидаешь.
Вера стояла, вцепившись в черенок лопаты, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Кидаю в лицо? Я никогда… никогда ни слова тебе не сказала. Ни одного упрека. Я просто хотела помочь. У меня есть возможность, и я делюсь. Разве это неправильно?
— Неправильно, — отрезала Наташка. — Потому что я не просила. Потому что ты не спрашиваешь, нужно мне это или нет. Ты приходишь и решаешь за меня, что у меня плохо, что мне надо улучшить, обновить, заменить. Ты смотришь на мою жизнь и видишь сплошные дыры, которые надо залатать твоими деньгами. А я, может, не хочу! Может, меня и так устраивает!
— Устраивает? — Вера не выдержала. — У тебя унитаз течет полгода, ты тазик подставляешь! Артем на старой машине ездит, которая каждую неделю в ремонте! Ты на работе в две смены вкалываешь, а вечером еще уборку тащишь! И это тебя устраивает?
— Да! — истерично крикнула Наташка. — Устраивает! Потому что это моя жизнь. Я сама решаю, когда менять унитаз и когда покупать машину. Без твоих подачек и одолжений. Без того, чтобы быть вечной должницей, которую ты вытаскиваешь из болота.
— Я никогда не считала тебя должницей.
— А я считаю! — Наташка перестала кричать, заговорила спокойнее. — Каждый раз, когда ты даришь моим детям дорогие подарки, я чувствую себя нищей. Каждый раз, когда ты говоришь: «Наташ, давай я заплачу за репетитора», — я чувствую себя убогой. Каждый раз, когда вы с Ильей приезжаете на новой машине, а мы на своем ведре с болтами, я чувствую, как меня раздавливают. Ты не замечаешь? Или замечаешь, но тебе нравится?
Вера молчала. Она смотрела на сестру — красные пятна на скулах, дрожащие губы, глаза, полные слез, которые Наташка сдерживала из последних сил, — и не узнавала её. Где та девочка, что обнимала её на крыльце? Где та, с кем они мечтали о будущем, строили планы, клялись, что всегда будут вместе? Эта женщина, стоящая напротив, была чужая. Злая. Убитая не бедностью, а невозможностью принять чужую удачу.
— Я не знала, что ты так чувствуешь, — сказала Вера тихо. — Ты никогда не говорила.
— А я должна была говорить? Ты должна была сама понять. Если бы ты осталась прежней, ты бы поняла. Но ты перестала быть прежней. Ты стала другой, Вер. И я не знаю, как с тобой рядом находиться.
Она развернулась и ушла в дом, громко хлопнув дверью. Вера еще долго стояла посреди огорода, держась за лопату. Подошла мать, осторожно тронула за плечо:
— Верунь, иди в дом. Посидите, поговорите спокойно. Это у Наташи нервы.
— Нет, мам. — Вера выдохнула. — Я поеду. Потом как-нибудь...
Она села в машину, включила зажигание и долго сидела, глядя перед собой. Потом вытерла щеки — она даже не заметила, когда начала плакать, — и поехала домой.
После того разговора они не виделись почти год. Вера перестала приезжать к матери в те дни, когда знала, что там Наташка. Мать пыталась их мирить, зазывала на обеды, но Вера находила предлоги: работа, Егорка.
Наташа тоже молчала. Не звонила, не писала. В её профиле, на аватарке была старая фотография — они вдвоем на крыльце, смешные, в ситцевых платьях. Вера иногда заходила на страницу сестры, смотрела, вздыхала и закрывала браузер.
Прошло три года. Три года молчания, общих праздников, на которых они сидели в разных углах и делали вид, что не замечают друг друга. Три года обидных слухов, которые доходили до Веры через родственников: «Наташка говорит, что Илья пашет, как проклятый, а Верка только деньги транжирит», «Наташка сказала тете Зое, что у Ильи есть любовницы», «Наташка жалуется, что Вера мать подарками задаривает, чтобы наследства побольше отхватить». Вера сначала пыталась оправдываться, потом перестала. Бесполезно. Чем больше она объясняет, тем грязнее становятся слухи.
Иногда, в редкие минуты откровенности с самой собой, Вера признавалась: она злится. И не только на Наташку, а еще и на ситуацию, на несправедливость, на то, что не может ничего исправить. Она не сделала ничего плохого. Не крала, не обманывала, не предавала. Ей просто повезло. А за везение, оказывается, надо платить.
Илья говорил: «Забудь. Если человек не хочет общаться, насильно мил не будешь. У тебя есть я, Егор, работа. Живи своей жизнью». Вера кивала, соглашалась, но легче не становилось.
Однажды вечером, перебирая старые коробки на антресолях, она нашла ту самую фотографию. В рамке, под стеклом. Вера села на пол, прижала рамку к груди и заплакала. Егорка заглянул в комнату, испугался:
— Мам, ты чего? Кто тебя обидел?
— Никто, сынок. Просто вспомнила кое-что. Иди, я сейчас.
Она просидела так до ночи. Смотрела на фотографию и пыталась понять: в какой момент они свернули не туда? Когда та девочка, что доверчиво прижималась к плечу старшей сестры, превратилась в чужую, озлобленную женщину? И можно ли вернуться назад, туда, на теплое крыльцо?
Ответа не было.
В конце ноября позвонила мать. Голос встревоженный, дрожащий:
— Вер, ты с Наташей разговариваешь?
— Нет, мам. Ты же знаешь.
— Тут такое дело… Артем ушел от нее.
Вера замерла с телефоном у уха.
— В смысле ушел?
— К другой ушел. Месяц уже, она молчала, никому не говорила. А сегодня позвонила мне, ревет, я слова разобрать не могу. Девочки всё видели, скандал был страшный. Вер, ты бы… может, съездила? Поговорила...
— Мам, она меня видеть не хочет.
— Вер, сейчас не до этого. Ей плохо. Девочки вообще напуганы, Лена плачет каждую ночь. Ты старшая сестра, ты Наташе нужна.
Вера закрыла глаза. Старшая сестра. Та, что защищает. Даже если от защиты отказываются, даже если в ответ получают ненависть. Потому что сестра — это навсегда. Или нет?
— Ладно. Я съезжу.
Наташка открыла дверь не сразу. Вера слышала шаги, потом долгую паузу, потом щелчок замка. Наташка стояла на пороге — осунувшаяся, в старом растянутом свитере, волосы кое-как собраны в пучок. Под глазами темные круги, губы искусанные. Она смотрела на сестру равнодушно.
— Чего приехала? Мать попросила?
— Попросила. Но я бы и сама... Можно войти?
Наташка посторонилась. Вера вошла в прихожую, разулась. В квартире было неуютно, пахло валерьянкой. На журнальном столике в комнате — раскрытая пачка антидепрессантов, ворох салфеток. Вера села на край дивана. Наташка осталась стоять у окна, скрестив руки на груди.
— Как девочки?
— Лена у подруги. Рита в своей комнате, уроки делает.
— Ты ела?
— Не помню. Наверное.
Вера помолчала. Потом сказала:
— Наташ, я не знаю, что говорить. Я не умею утешать. Но я здесь.
Наташка дернула плечом:
— Зачем? Чтобы сказать: «Я же предупреждала»? Так говори, я переживу.
— Я не буду этого говорить.
— А что ты будешь говорить? Что мне повезло, что он ушел, потому что он козел? Или что всё наладится, время лечит? Не надо. Я наслушалась уже.
Вера встала, подошла ближе. Остановилась в шаге, не решаясь прикоснуться.
— Я просто посижу с тобой. Если хочешь, помолчим. Если хочешь — поругай меня, обвини во всем, выгони. Я уйду. Но я приехала не судить, а потому, что ты моя сестра.
Наташка смотрела в окно, на серое ноябрьское небо. Молчала долго, очень долго. Вера уже решила, что ответа не будет, что сейчас она развернется и уйдет, потому что её здесь не ждут. Но Наташка вдруг всхлипнула и зажала рот ладонью.
— Я думала, он меня любит, — сказала она в ладонь, неразборчиво. — Столько лет вместе и вдруг он говорит: «Я устал, Наташа. Ты всё время несчастна, тебя не радует ничего, я стараюсь, а ты всё равно недовольна. А с ней мне легко».
Вера шагнула вперед, осторожно, будто к раненому зверю, обняла сестру за плечи. Наташка сначала напряглась, потом обмякла, уткнулась лицом в Верино плечо, и плечо мгновенно стало мокрым.
— Я правда всё время недовольна? — спросила она сквозь рыдания. — Я не замечала. Вер, не замечала. Я думала, это просто жизнь. Работа, дом, дети, долги. Я не знала, что от меня так тяжело, не знала, что он так чувствует. Почему он не сказал раньше? Почему я не спросила?
— Тш-ш-ш, — Вера гладила её по спине, по спутанным волосам, как в детстве, когда Наташка падала с велосипеда и сдирала коленки. — Тш-ш-ш, Наташ. Не ищи виноватых. Не сейчас.
— Я всё испортила, да? — Наташка отстранилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони. — И с тобой испортила. Из-за дури своей, из-за гордости. Ты приходила, помогала, а я… я же знаю, что ты не со зла. Знала всегда. А говорить не могла. Как будто если скажу спасибо, сразу распишусь в том, что я хуже. Глупая, да?
— Мы обе глупые, — сказала Вера. — Я тоже не слышала тебя. Не замечала, что тебе больно. Думала — помогаю, а на самом деле… на самом деле я просто делала, как удобно мне. А надо было спросить: «Тебе это нужно? Ты этого хочешь?» Я не спрашивала.
Наташка шмыгнула носом, слабо усмехнулась:
— Ты всегда была такая. Командирша. Сначала делаешь, потом думаешь.
— Это у нас семейное.
— Ага. Мама такая же, бабушка. Только я другая. Я сначала переживаю, потом молчу, потом взрываюсь. Характер не сахар.
Вера осторожно взяла её за руку. Наташка не отдернула.
— Мы справимся, — сказала Вера. — Не с Артемом, он может, вернется, может, нет. Но мы с тобой справимся. Если ты, конечно, позволишь мне снова быть твоей сестрой.
Наташка долго молчала. В комнате темнело, с улицы доносились звуки машин, где-то хлопнула дверь подъезда. Рита, наверное, вышла в коридор, услышала голоса и затаилась. Вера заметила через щель в дверном проеме тонкую полоску света.
— Позволю, — сказала Наташка тихо. — Только давай договоримся. Никаких больше подарков, никаких денег. Если я попрошу, тогда другое дело. А просто так не надо. Я хочу чувствовать, что я сама что-то могу. Понимаешь?
— Понимаю. — Вера кивнула. — Договорились.
— И еще. — Наташка подняла глаза, покрасневшие, опухшие. — Я хочу, чтобы ты знала. Я завидовала тебе. Сильно, до ненависти иногда. Думала, почему тебе всё, а мне ничего? Почему ты красивее, умнее, удачливее? Я ночами не спала, перебирала в голове, что у тебя есть, чего нет у меня. И это меня сожрало. Я сама себя сожрала этой завистью. А потом уже не могла остановиться.
— Я тоже завидую. Тому, что у тебя две дочки, а у меня один сын. Тому, что ты умеешь пироги печь, а я нет. Тому, что ты сильнее меня. Я бы, наверное, сломалась на твоем месте. А ты держишься.
Наташка покачала головой:
— Не всегда. Сейчас вот сломалась.
— Ничего. Соберем.
Они сидели на диване, пока за окном не стемнело совсем. Зашла Рита, осторожно поздоровалась с тетей Верой, спросила, будет ли ужин. Наташка спохватилась, засуетилась на кухне. Вера помогала резать овощи, искала сковородку, не находила и ругалась шепотом. Рита хихикала в кулак. Из прихожей донесся звук открываемой двери — вернулась Лена. Девочки заглядывали на кухню, им было интересно: тетя Вера, которая не приходила сто лет, вдруг здесь, с мамой, и они даже не ссорятся.
Вера уехала в одиннадцатом часу. Наташка вышла проводить, стояла возле подъезда в легкой куртке нараспашку, куталась в воротник.
— Спасибо, что приехала, — сказала она. — Я, наверное, не заслужила.
— Заслужила, не заслужила, это не про нас, — ответила Вера. — Это про чужих, а мы свои.
Она села в машину, включила двигатель. В зеркале заднего вида маячила фигурка сестры — маленькая, худая, в свете уличного фонаря. Вера посигналила на прощание. Наташка подняла руку.
Через неделю Вера перевела на карту матери двадцать тысяч рублей с пометкой: «На новый унитаз, Наташке не говори». Мать вздыхала в трубку: «Вер, ну вы же договорились». Вера ответила: «Договорились, но не подарок, а помощь. Разные вещи». Мать обещала молчать.
Артем не вернулся. Через два месяца Наташа подала на развод, через полгода на алименты. Она вставала в шесть утра, возила девочек на кружки. Днем работала, а по вечерам учила с ними уроки. Было трудно. Иногда она звонила Вере.
Илья покрутил пальцем у виска, когда узнал про деньги на унитаз.
— Вер, ты серьезно? Она же тебя чуть ли не убить была готова за твою помощь. А ты опять за старое.
— Это другое, — упрямо твердила Вера, раскладывая белье для глажки. — Она не просила. Я сама решила.
— И в чем разница?
— В том, что я не жду благодарности. И не тычу этим. Просто знаю, что у них сейчас с деньгами туго, а унитаз течет, а Артем не починит. Мать сказала, Наташка тазик подставляет уже два месяца.
Илья вздыхал, качал головой, но спорить переставал. Он вообще редко спорил с Верой, особенно когда речь шла о сестре. Понимал: здесь логика не работает.
В конце зимы Наташа приехала к Вере сама. Без звонка, без предупреждения — просто набрала код домофона, поднялась на четвертый этаж и позвонила. Вера открыла, замерла на пороге: Наташка стояла в пуховике, засыпанная мокрым снегом, с двумя пакетами в руках.
— Привет. Я банки привезла, бабушкины, с погреба. Мама передала.
Вера посторонилась. Наташка разулась, прошла на кухню, поставила пакеты на стол. Сняла шапку, пригладила волосы.
— Чай будешь? — спросила Вера.
— Ага. С мятой, если есть.
Вера поставила чайник. Села напротив. Наташка вертела в руках салфетку, не поднимала глаз.
— Я насчет унитаза узнала, — сказала она наконец. — Мама проболталась. Я сначала разозлилась. Думаю, опять. Опять она за моей спиной решает, что мне нужно. А потом… — она запнулась, скомкала салфетку в кулаке. — Потом я вспомнила, как ты говорила: помощь и подарки — разные вещи. И поняла: это действительно помощь. Потому что ты не ждала, когда я попрошу. Ты просто увидела, что у меня дыра, и заделала её. Не ради спасибо.
Чайник закипел, щелкнул выключатель. Вера медленно налила кипяток в чашки, бросила по веточке мяты.
— Я не хотела, чтобы ты узнала, — сказала она. — Знала, что расстроишься.
— Я и расстроилась. — Наташка подняла глаза. — Расстроилась, потому что опять я должна, опять ты впереди. А потом думаю: кому я должна? Тебе? А ты считаешь? Ты хоть раз в жизни мне хоть что-то поставила в счет?
Вера молчала. Наташа отхлебнула чай, обожглась, поморщилась.
— Не считаешь и никогда не считала. Это я придумала себе долг, придумала унижение. Ты просто жила и делала то, что считала правильным. А я смотрела на тебя и видела благодетельницу. Господи, как я сама себя накрутила.
— Накрутила — раскрути, — сказала Вера. — Делов-то.
Наташка фыркнула, чуть не поперхнулась.
Они сидели на кухне, пили чай, и за окном медленно таял мартовский снег. Вера смотрела на сестру — осунувшуюся, постаревшую, с ранними седыми нитями в коротких волосах, — и думала: а ведь она всё равно красивая. Всегда была красивая.
— Девочки как? — спросила Вера.
— Рита в математическую секцию записалась, представляешь? Сама, без уговоров. Говорит, хочет в IT, как твой Илья. Лена пока не определилась, то ли на дизайн, то ли на психолога. Молодые еще, все дороги открыты.
— Приводи их ко мне на выходные. Егорка соскучился, всё спрашивает, когда девчонки приедут.
— Приведу. Только ты им опять планшеты не покупай.
— Не куплю. Честное комсомольское.
— Ты не была комсомолкой.
— Значит, пионерское.
Наташка улыбнулась — впервые за долгое время, по-настоящему, до морщинок у глаз. Вера выдохнула. Камень, три года лежавший на груди, сдвинулся, освобождая дыхание.
Вечером, укладываясь спать, Вера долго ворочалась, смотрела в темный потолок. Завтра надо купить продукты к воскресенью. Девочки любят её шарлотку, хотя Наташка печет лучше. Ну и пусть. Главное, что они придут.
В мае Наташка неожиданно сорвалась. Причина была дурацкая, на пустом месте, как это обычно и случается, когда нервы натянуты до звона, а опереться не на что. В школе, где она работала лаборантом, грянула проверка, директриса устроила разнос, накричала при всех, припомнила и старые справки, и не вовремя сданный отчет. Наташка вышла из кабинета, дошла до подсобки, закрыла дверь и заплакала. А потом набрала Веру.
— Забери меня отсюда, — сказала она в трубку. — Пожалуйста. Я не могу больше.
Вера бросила клиентку с недомеренной юбкой, схватила ключи и через сорок минут уже стояла у крыльца школы. Наташка вышла, села в машину, пристегнулась и молчала всю дорогу. Вера везла её к себе, включила чайник, достала из холодильника вчерашний пирог. Наташка отодвинула тарелку.
— Не хочу. Слушай, я тут думаю… Может, мне уволиться к черту?
— А чем жить будешь?
— Не знаю. Переводы те же. Можно побольше брать. Или курсы какие-нибудь закончить. У Риты вон математические способности, это по моей линии. Я тоже не дура была в школе.
— Так учись.
— Денег нет. На курсы, на жизнь, пока учиться буду. Кредит брать? Я и так кредиты выплачиваю, которые Артём на меня набрал перед уходом. Сама знаешь.
Вера помолчала. Потом сказала осторожно:
— Я могу дать в долг. Без процентов, без сроков. Отдашь, когда сможешь.
Наташка дернулась, как от удара. Сжала губы, отвернулась к окну.
— Опять начинается.
— Я просто предлагаю. Нет, так нет. Но ты подумай.
Наташка молчала долго, очень долго. За окном проехала поливальная машина, оставляя на асфальте мокрый темный след. Воробьи дрались на подоконнике из-за крошки.
— Пятьдесят тысяч, — сказала Наташка не оборачиваясь. — На бухгалтерские курсы. Это на полгода. Я посмотрела, там вечернее отделение, с работой можно совмещать.
— Хорошо.
— Я отдам. Может, не сразу, но отдам.
— Я знаю.
Наташка повернулась, посмотрела Вере прямо в глаза.
— Только расписку напишу. Чтобы по-честному.
— Пиши. Мне не жалко.
Наташка написала расписку на листе в клеточку, вырванном из Егоркиной тетради. Вера убрала листок в ящик комода, где лежали старые квитанции и инструкции к технике. Знала, что никогда по ней не взыщет. Но Наташке нужно было так, чтобы чувствовать себя не обязанной, а должной. Долг можно вернуть, а обязанность душит.
Осенью Наташка закончила курсы, устроилась помощником бухгалтера в небольшую торговую фирму. Зарплата оказалась чуть выше лаборантской, но график удобнее, и коллектив попался молодой, без грызни. Она как-то оттаяла, расправила плечи, начала красить губы по утрам.
Девочки выросли, перешли в одиннадцатый класс. Артем исправно платил алименты, звонил по праздникам, но Наташка с ним почти не разговаривала, только по делу. Отпустила, но не простила.
Вера наблюдала за сестрой и чувствовала странную, щемящую гордость. За то, как она поднялась, отряхнулась, пошла дальше. За то, что не сломалась, не озлобилась окончательно, не утонула в обидах. За то, что нашла в себе силы протянуть руку и сказать: помоги. А потом встать на ноги и сказать: спасибо, дальше я сама.
В канун Нового года они собрались у родителей всей семьей. Наташка приехала с девочками, Вера с Ильей и Егоркой. Мать накрыла огромный стол — с оливье, селедкой под шубой, заливным и курицей в духовке. Отец возился с гирляндой, никак не мог заставить её гореть.
— Пап, дай сюда, — Илья взял гирлянду, поколдовал с ней, и огоньки весело замигали разноцветными лампочками.
— А ты умеешь, — уважительно сказал отец.
— Работа такая.
Наташка резала хлеб, Вера раскладывала салаты по тарелкам. Девчонки и Егорка устроились в углу с планшетами, спорили, в какую игру рубиться. Мать суетилась у плиты, не зная, куда приткнуть еще одну кастрюлю.
— Мам, да садись ты уже, — не выдержала Наташка. — Всех накормила, теперь отдыхай.
— Сейчас, сейчас, только голубцы разогрею…
— Я сама разогрею. Садись.
Наташка мягко, но настойчиво оттеснила мать от плиты. Мать всплеснула руками, сдалась, опустилась на стул. Посмотрела на дочерей — одна у плиты, вторая нарезает батон, — и вдруг всхлипнула.
— Мам, ты чего? — Вера обернулась.
— Да так, — мать промокнула глаза уголком фартука. — Смотрю на вас и радуюсь. Хорошо-то как. Мирно.
Вера переглянулась с Наташкой. Та чуть улыбнулась, повела плечом.
— Ладно тебе, мам. Мы всегда мирно.
— Всегда-то всегда, — мать покачала головой. — Только три года вы друг на друга не глядели. Материнское сердце болело за вас, ох как болело. А теперь вон — опять вместе.
— Вместе, мам, — сказала Вера. — И никуда не денемся.
Без четверти двенадцать Илья открыл шампанское, отец выключил свет, и в комнате осталась только разноцветная гирлянда на елке, купленной еще бабушкой, искусственной, с облезлым пластиком, но любимой. Вера смотрела на огоньки, на отражение ёлки в темном оконном стекле, на лица родных — усталые, но улыбающиеся, — и думала о том, что счастье, наверное, вот такое. Не в деньгах, не в удачных проектах, не в закрытых ипотеках. А в том, чтобы в новогоднюю ночь все, кого ты любишь, были рядом, дышали одним воздухом, пили одно шампанское, смотрели на одну ёлку.
— С Новым годом, — сказала Наташка тихо, поднимая бокал. Посмотрела на Веру. — Сестренка.
Вера подняла свой.
— С Новым годом.
Они чокнулись. Шампанское плеснулось через край, упало на скатерть темными каплями.
Потом были танцы под старый проигрыватель, который отец достал с антресолей и чудом починил. Илья кружил мать, та смеялась, как девчонка. Егорка с девчонками устроили битву подушками в соседней комнате, пока им не сделали замечание. Наташка сидела на подоконнике, курила в форточку — бросить не могла, хотя обещала себе каждый год.
Вера подошла, встала рядом.
— Замерзнешь.
— Не замерзну. Ты знаешь, я сейчас подумала: у меня ведь всё есть. Дети здоровы, работа есть, крыша над головой. Мама с папой живы. Ты есть. Чего еще?
— Счастья, — сказала Вера. — Чтобы не только было, но и чувствовалось.
— Чувствуется, — Наташка затушила окурок, закрыла форточку. — Сегодня чувствуется.
Они стояли у окна, плечом к плечу, и смотрели, как во дворе соседские мальчишки запускают петарды. Огоньки взлетали в темное небо, рассыпались искрами, гасли. Новый год начинался тихо, без фейерверков, без помпы. Просто еще один день, в который они снова были вместе.
На Восьмое марта, Наташка пришла к Вере с маленькой коробочкой, обернутой в крафтовую бумагу. Вера развернула, внутри оказалась брошь — винтажная, эмалевая, с веточкой ландыша.
— Это бабушкина, — сказала Наташка. — Мама сказала, сами решайте, у кого она будет. Но я хочу, чтобы она у тебя была.
Вера держала брошь на ладони, боялась дышать.
— Ты уверена? Это же память.
— Уверена. Ты всегда была для меня как бабушка — защита и опора. Пусть у тебя будет.
Вера приколола брошь к свитеру, подошла к зеркалу в прихожей. Ландыши блестели на свету, белые, фарфоровые, с крошечными жемчужинами в сердцевинках.
— Спасибо, — сказала она. — Я буду беречь.
— Знаю, — Наташка улыбнулась. — Ты всё умеешь беречь.