– Задержись на три часа. Заказ горит.
Пятница. Семнадцать ноль-ноль. Смена кончилась. Я стоял у верстака, снимал маску сварщика, щурился — глаза привыкали к свету после четырёх часов в щели. Привычный прищур, семь лет подряд. Лицо к концу дня ныло от маски, а левое предплечье зудело — старый ожог, белый рубец от запястья до локтя. Не от аварии. От экономии. Вытяжка над моим постом барахлила третий год, отец не менял.
– Бать, я уже одиннадцать раз за месяц задерживался.
Виктор Сергеевич стоял в проёме цеха. Куртка рабочая, но чистая — он давно сам не варил. Перстень-печатка на мизинце поблёскивал. Привычка — когда недоволен, стучит этим перстнем по любой поверхности. Стол, стена, дверной косяк. Стук-стук-стук. Как метроном.
– И что? – Он стукнул по косяку. – Мы семья. Я тебя прошу. Заказ — на понедельник, рама для ворот, клиент серьёзный. Не сделаешь сегодня — завтра придётся в субботу выходить.
Мы семья. Три слова, которые за семь лет заменили все остальные. «Спасибо» — нет. «Молодец» — нет. «Вот премия» — нет. Только «мы семья».
Мне двадцать девять. Сварщик-аргонщик. Варю нержавейку, алюминий, титан — редкая специализация, не каждый умеет. Пришёл к отцу в цех в двадцать два, после колледжа и армии. Думал — свои, помогут, научат, выведут. Семь лет прошло. Научился сам. Вывела — жена.
– Бать, – сказал я, вешая маску на крюк. – Может, хоть за переработки доплатишь? Одиннадцать раз. По три-четыре часа. Тридцать восемь часов за месяц. Бесплатно.
Он посмотрел на меня. Перстень замер.
– Какие доплаты, Кирилл? Мы семья. Ты что, чужой? Ты мой сын. Это всё — твоё будет. Когда-нибудь.
Когда-нибудь. Ещё одно слово, которое ничего не значило.
Я остался. Три часа. Рама для ворот — сто двадцать сантиметров, восемь сварных швов, подгонка, зачистка. Вышел в восемь вечера. Тёмный двор, фонарь над воротами цеха, весенний воздух с запахом металла и гари.
Жанна ждала дома. Я открыл дверь — она сидела на кухне, ужин на столе, остывший.
– Опять? – спросила она.
– Заказ горел.
– Кирилл, у тебя каждую пятницу заказ горит. И каждый вторник. И каждую среду. А зарплата — как у охранника в «Пятёрочке».
Сорок пять тысяч. Моя зарплата у отца. Сорок пять тысяч за аргонную сварку. За семь лет стажа. За специализацию, которую в городе умеют человек двадцать.
Я сел, начал есть. Котлеты, пюре. Жанна смотрела на меня через стол. Не злилась. Устала злиться. Просто смотрела.
– Он же тебе родной отец, – сказала она тихо. – Почему он так?
Я не ответил. Потому что не знал.
Через неделю Михалыч проговорился.
Михалыч — бригадир. Пятьдесят четыре года, руки как лопаты, голос хриплый. Работал у отца восемь лет — на год больше меня. Мужик нормальный, не подлый. Просто однажды за обедом, в бытовке, разговорились.
– Михалыч, ты сколько получаешь? Если не секрет.
Он посмотрел на меня из-под кепки. Жевал бутерброд.
– Семьдесят.
Я поставил чашку на стол. Чай плеснул через край.
– Семьдесят тысяч?
– Ну да. Семьдесят. А что?
– Я — сорок пять.
Михалыч перестал жевать.
– Серьёзно? Ты ж аргонщик. Ты ж сложнее варишь, чем я. Я полуавтоматом, ты — аргоном. Аргонщик всегда дороже.
– Сорок пять. Семь лет. Без переработок. Переработки — бесплатно.
Михалыч молчал. Потом:
– Кирюх, это... Ну, батя твой. Может, он думает, что потом отдаст? Ну, бизнес передаст?
– Может. А может, не думает.
Я встал. Вышел из бытовки. Стоял на улице, спиной к стене цеха. Кирпич, нагретый солнцем. Ожог на предплечье зудел — всегда зудел, когда внутри поднималось.
Семьдесят тысяч. Михалычу. Чужому мужику с полуавтоматом. А мне — сорок пять. С аргоном. С нержавейкой. С титаном.
Потому что «мы семья».
Вечером позвонил отцу. Он был дома — я слышал телевизор на фоне.
– Бать, я узнал. Михалыч получает семьдесят. Я — сорок пять. Та же работа. Мой разряд выше. Почему?
Пауза. Две секунды. Перстень, наверное, стучал по подлокотнику — я не видел, но знал.
– Кирилл, Михалыч — со стороны. Ему надо платить рыночную. Иначе уйдёт. А ты — свой. Ты никуда не уйдёшь. Мы же семья.
Ты никуда не уйдёшь. Он это сказал. Прямым текстом. Не «ты мне дорог». Не «я ценю». А — «ты никуда не уйдёшь».
Потому что сын. Потому что семья. Потому что некуда. Потому что привык.
– Бать, аргонщик на рынке — от семидесяти пяти. Я проверял.
– Ну иди на рынок, – сказал он. И я не понял — это был вызов или уверенность, что не пойду.
Я положил трубку. Жанна стояла в дверях кухни, слышала.
– Ну? – спросила она.
– «Ты никуда не уйдёшь».
Она закрыла глаза. Открыла. Сжала губы.
– Кирилл, я семь лет смотрю, как ты горбатишься за копейки. У тебя ожог на руке — потому что он вытяжку не меняет. Ты в пятницу в восемь вечера приходишь — потому что «заказ горит». Ты в субботу на смену — потому что «мы семья». Сколько ещё?
– Не знаю.
– Я знаю. Хватит.
Она ушла в спальню. Я сидел на кухне и смотрел на свои руки. Рубец на левой. Мозоли от маски на переносице. Прищур, который не проходил даже ночью.
Семьдесят тысяч — чужому. Сорок пять — сыну. Разница — двадцать пять в месяц. За семь лет — два миллиона сто тысяч. Только разница в зарплате. Без переработок.
Два миллиона. Столько стоило слово «семья» в исполнении моего отца.
В среду отец записал меня на субботу. Без предупреждения.
Я узнал от Михалыча. Утро, бытовка, кофе из термоса.
– Кирюх, батя сказал — ты в субботу выходишь. Заказ — перила для ресторана, нержавейка, двенадцать метров.
– Мне не говорил.
– Ну, может, забыл. Или думал, что и так понятно.
И так понятно. Сын. Семья. Суббота. Вопросов нет.
Я пошёл к отцу. Он сидел в кабинете — комнатушка три на четыре, стол, компьютер, стул, сейф. На стене — фото цеха, старое, ещё с девяностых. Отец молодой, в спецовке, рядом — я, пятилетний, в каске, которая съезжала на глаза.
– Бать, Михалыч говорит — я в субботу выхожу. Ты мне когда собирался сказать?
Он поднял голову от монитора. Перстень стукнул по столу — раз.
– А что говорить? Заказ есть — надо делать. Ты тут вырос. Это твой цех. Когда-нибудь всё будет твоё.
– Когда-нибудь — это когда? Мне двадцать девять. Семь лет я тут. За сорок пять тысяч. С бесплатными субботами.
– Ты снова? – Стук-стук. – Кирилл, я цех строил с нуля. С голых стен. Ты пришёл на готовое. Станки, клиенты, заказы — это всё я. А ты — варишь. Твоя работа — варить. Моя — всё остальное.
– А Михалыч тоже варит. За семьдесят.
Стук прекратился. Отец откинулся на стуле.
– Михалыч уйдёт — и всё. А ты — не уйдёшь. Потому что это — твоё.
– Моё? – Я посмотрел на фото на стене. Пятилетний я в каске. – Когда моё, бать? Когда ты на пенсию выйдешь? В шестьдесят? В семьдесят? Или когда я обожгусь так, что варить не смогу?
Он встал. Подошёл вплотную. Ниже меня на полголовы, но шире в плечах. Запах табака и металла — с детства знакомый.
– Ты — неблагодарный, – сказал он тихо. – Я тебя кормил, учил, дал работу. А ты мне — тарифы.
Развернулся. Сел. Перстень — стук, стук, стук.
Я вышел. Закрыл дверь. Стоял в цеху, между станками, между запахом аргона и горелого металла. Вытяжка над моим постом гудела — криво, с дребезжанием. Третий год.
В субботу я вышел. Двенадцать метров перил. Восемь часов. Бесплатно.
Вечером Жанна не разговаривала. Легла, отвернулась к стене. Я лежал рядом и смотрел в потолок.
Утром она сказала:
– Я посчитала. Разница между твоей зарплатой и рыночной — тридцать тысяч в месяц. За семь лет — два миллиона пятьсот двадцать тысяч. Переработки без оплаты — примерно сорок часов в месяц, по шестьсот рублей час — двадцать четыре тысячи в месяц. За семь лет — ещё два миллиона. Итого — почти четыре с половиной миллиона рублей. Столько ты подарил отцу. За слово «семья».
Она положила листок на стол. Цифры — ровным почерком, столбиком. Бухгалтер.
– Кирилл, это первый взнос на квартиру. Которой у нас нет. Это машина. Которой у нас нет. Это отпуск каждый год. Которого у нас нет.
Я смотрел на листок. Четыре с половиной миллиона. Ровным почерком. В столбик.
– Что ты предлагаешь?
– Уходи. Или поставь условия. Но так — больше нельзя.
Она была права. Я знал, что права. Семь лет знал.
В тот же день я открыл сайт, где отец размещал вакансии. И нашёл. Свежее объявление, неделю как висело: «Требуется сварщик (полуавтомат/аргон). Зарплата — 65 000 руб. Опыт от 3 лет».
Шестьдесят пять тысяч. Чужому. С порога. А мне — сорок пять. Через семь лет.
Я сделал скриншот. Сохранил.
Пятница. Семнадцать ноль-ноль. Смена закончилась. Я снял маску, повесил на крюк. Размял шею. Ожог зудел — к вечеру всегда.
Отец вошёл в цех. Куртка, перстень. За ним — Михалыч, два рабочих — Лёха и Сашка. Все ещё не переоделись.
– Кирилл, задержись. Заказ — каркас для навеса. Три часа максимум.
Я стоял у верстака. Четыре человека смотрели на меня. Отец — впереди, руки в карманах, перстень на мизинце.
И я сказал.
– Задержусь. По двойному тарифу.
Тишина. Гул вытяжки. Где-то капала вода — кран в бытовке, который я просил починить три месяца назад.
– Что? – Отец наклонил голову.
– Час переработки аргонщика на рынке — шестьсот рублей. Двойной тариф за сверхурочные — тысяча двести. Три часа — три тысячи шестьсот. Наличными. Сегодня. Или я иду домой.
Михалыч смотрел в пол. Лёха — на Сашку. Сашка — на потолок.
Отец вынул руки из карманов. Перстень блеснул.
– Ты шутишь?
– Нет. Одиннадцать переработок за прошлый месяц. Тридцать восемь часов. Бесплатно. За семь лет — четыре с половиной миллиона рублей разницы между тем, что ты мне платишь, и тем, что стоит мой труд. Это не шутка, бать. Это арифметика.
Я достал телефон. Открыл скриншот.
– Это — твоё объявление. «Требуется сварщик. Зарплата — шестьдесят пять тысяч». Чужому — шестьдесят пять. Мне — сорок пять. Семь лет. Объясни.
Отец смотрел на экран. Потом на меня. Перстень замер. Впервые — замер. Не стучал.
– Мы семья, Кирилл.
– В моей семье за переработки платят по двойному тарифу. Плати, папочка.
Слово «папочка» повисло в цеху, как сварочная вспышка. Яркое, резкое, неуместное. Михалыч поднял голову. Лёха перестал дышать.
Отец сделал шаг вперёд.
– Ты... При моих людях. При работниках. Мне — «папочка»?
– А ты при мне — чужому мужику семьдесят, сыну сорок пять. И «задержись бесплатно». Кто кого унижает?
Тишина. Вода капала. Кап. Кап.
– Три тысячи шестьсот, – повторил я. – Или я иду домой. И завтра — тоже иду домой. И послезавтра. На другой завод. Где аргонщику платят семьдесят восемь. Без «мы семья». Зато с оплатой переработок.
Отец стоял передо мной. Пятьдесят шесть лет, перстень, куртка, табак. Мой отец. Который поставил меня на лыжи в четыре года. Который подарил первую маску в шестнадцать. Который сказал: «Приходи в цех, тут — твоё будущее». И который семь лет платил мне меньше, чем чужим.
– Ты мне угрожаешь? – спросил он.
– Нет. Я тебе прайс называю. Ты же бизнесмен. Ты понимаешь прайсы.
Он развернулся. Пошёл к кабинету. У двери остановился. Не обернулся.
– Иди домой, Кирилл.
И ушёл. Дверь закрылась. Перстень по косяку не стукнул.
Михалыч подошёл, тронул за плечо.
– Кирюх, ты это... Ну, жёстко ты.
– А семь лет за полцены — не жёстко?
Он не ответил. Пожал плечо и ушёл переодеваться.
Я стоял в пустом цеху. Станки, верстаки, вытяжка с дребезжанием. Фото на стене кабинета — я в каске, пятилетний. Ожог на руке — я в цеху, двадцатидвухлетний. Прищур — я у верстака, двадцатидевятилетний.
Семь лет. Четыре с половиной миллиона. «Мы семья.»
Я снял спецовку. Повесил на крюк. Надел куртку. Вышел во двор. Фонарь горел жёлтым. Весна, тепло, тополя вдоль забора.
Достал телефон. Набрал Жанну.
– Я иду домой.
– Рано. Случилось что-то?
– Сказал ему.
Пауза.
– И?
– «Иди домой, Кирилл».
– Ты уволился?
– Пока нет. Но, наверное, да.
Жанна молчала. Потом — тихо:
– Я горжусь тобой.
Горло перехватило. Я стоял у ворот цеха и смотрел на вывеску. «Металлоконструкции Громов В.С.» Громов — это моя фамилия. Мой отец. Мой цех. Который никогда не был моим.
Прошло шесть недель. Я работаю на другом заводе. Большой, государственный, три цеха. Семьдесят восемь тысяч. Переработки — по полуторному тарифу, всё по трудовому кодексу. Вытяжка — новая, мощная, гудит ровно. Маска — выдали казённую, но я принёс свою, привык.
Отец не звонит. Ни разу за шесть недель. Мать звонит каждое воскресенье. Плачет тихо, в трубку, думает, что я не слышу.
– Кирюша, вы же родные люди. Он переживает. Не спит.
– Мам, я тоже не спал. Семь лет. По субботам. Бесплатно.
Она вздыхает. Кладёт трубку. Через неделю — снова.
Михалыч написал в среду. «Кирюх, батя твой нового взял. За шестьдесят пять. Парень молодой, косячит через шов. Батя орёт. Тебя вспоминает. Но не звонит. Гордый.»
Гордый. Мы оба гордые. Фамилия одна — характер один.
Жанна вчера показала выписку. Первая зарплата на новом месте — семьдесят восемь тысяч. Минус налог — шестьдесят семь восемьсот. На пятнадцать тысяч больше, чем у отца. Без «мы семья». Без бесплатных суббот. Без перстня по столу.
В субботу мы поехали на рыбалку. Жанна, я, удочки, термос. Берег реки за городом, ивы, тишина. Она сидела рядом, закинув удочку неумело — леска запуталась, поплавок утонул. Я распутывал, она смеялась.
Ни одного звонка «задержись». Ни одного «заказ горит». Ни одного «мы семья».
Иногда на рыбалке, глядя на воду, я думаю — может, не надо было «папочка». Может, не при Михалыче. Может, без скриншота и без арифметики. Может, можно было уйти тихо. Без слов. Просто написать заявление и уйти.
А потом вспоминаю: сорок пять тысяч. Семь лет. Ожог на руке. Вытяжка, которую он так и не починил. И объявление — «Требуется сварщик. 65 000 руб.» Чужому. А сыну — «мы семья».
Перегнул я тогда с «двойным тарифом»? Или отец сам выбрал — экономить на сыне?