– Лена, открой. Я пироги привезла.
Голос за дверью был бодрый, громкий. Галинин голос. Я тут же отшатнулась от глазка, будто он мог обжечь.
Золовка. На пороге. Без предупреждения.
Я оглянулась на комнату. Костик спал на диване в одних трусах, одна нога свисала до пола. На журнальном столике – две пустые бутылки и тарелка с засохшей кашей. Соня рисовала на полу фломастерами, прямо на линолеуме, потому что альбом закончился неделю назад, а новый купить я забыла. Егорка сидел перед телевизором с соской, хотя ему уже четыре и соску мы вроде бросили в прошлом году.
– Лена! Я же слышу, что ты там!
Я провела рукой по волосам. Три дня не мыла. Футболка с пятном от супа. Тапки дырявые.
Я открыла.
Галина стояла на пороге в чёрном пуховике, с двумя пакетами и картонной коробкой. Большая, заклеенная скотчем. И Галина улыбалась.
Улыбка. У Галины. Я отступила на шаг.
За семь лет, что я знала Галину, она улыбалась мне раз пять. Обычно входила, щурилась и начинала: «Что у вас тут за бардак?», «Почему ребёнок в колготках с дыркой?», «Ты мужа кормишь вообще?» Каждый приезд – как инспекция. Я готовилась к ней, как к экзамену.
Но она не предупредила. А я не готовилась.
– Здравствуй, – Галина вошла мимо меня в прихожую.
Она увидела Костика на диване. Бутылки. Кашу. Соню на полу. Егорку с соской.
И ничего не сказала.
Мне стало страшно. По-настоящему.
***
Галина – старшая сестра Костика. Двенадцать лет разницы. Она его вырастила, пока мать работала на двух работах. Потом уехала в область, открыла пекарню. Маленькую, на три человека, но свою.
Мы с Костиком расписались семь лет назад. Он работал менеджером в строительной фирме, неплохо зарабатывал. Квартира – его, от бабки досталась. Двушка в хрущёвке, зато своя. Я устроилась кассиром, потом ушла в декрет. Соня, через два года – Егорка. И всё шло нормально.
Я помню, как мы красили стены в детской перед рождением Сони. Костик перемазался жёлтой краской, волосы, уши – всё жёлтое. Я смеялась так, что живот болел. Он тогда обнял меня, погладил по животу и сказал: «Лен, у нас же всё будет хорошо». И я ему верила. По-настоящему верила.
А потом фирму закрыли.
Костик месяц рассылал резюме. Два. Три. Звонили редко. К лету начал выпивать. Сначала по пятницам, потом я перестала считать.
Три года назад это началось. И с тех пор я тяну одна.
Тридцать восемь тысяч – моя зарплата. На четверых. Садик – девять тысяч за двоих. Квартплата – шесть. Продукты, лекарства, памперсы. И Костик, который каждый день находит где взять на бутылку.
Восемь раз он обещал бросить. Я считала. Восемь раз говорил: «Лен, завязываю. Вот увидишь». Два раза продержался неделю. Один раз – десять дней. На одиннадцатый пришла с работы – а он на кухне с соседом Витькой и полторашкой пива.
Галина приезжала раз в полгода, ругалась с Костиком, потом со мной, потом уезжала. Звонила раз в месяц: «Как он?» Я говорила: «Нормально». И мы обе знали, что я вру.
Но в этот раз она привезла пироги и улыбку. И коробку. Заявилась в понедельник, без звонка.
– Что в коробке? – спросила я.
– Потом, – сказала Галина. – Чайник поставь.
Она прошла на кухню, сняла пуховик, закатала рукава и тут же стала мыть посуду. Просто так. Без комментариев. Без вздохов, без «ну у вас тут и помойка».
Я замерла в дверях и смотрела.
– Ты чай будешь или нет? – спросила она, не оборачиваясь.
Я включила чайник.
Костик так и спал.
***
На второй день Галина встала в шесть. Я знаю, потому что Егорка разбудил меня в полседьмого, а на кухне уже пахло тестом. Галина раскатывала что-то на столе, Соня сидела рядом на табуретке и лепила кривые пирожки.
– Мам, мы пирожки делаем! – Соня была счастливая, перемазанная мукой от ушей до подбородка.
– Вижу, – улыбнулась я.
Галина кивнула мне и продолжила месить.
Весь день она готовила, мыла, гладила. Пока я была на работе, она забрала детей из сада – я позвонила воспитательнице и предупредила, что приедет сестра мужа. Когда я вернулась в семь вечера, в квартире пахло стиральным порошком и жареными котлетами. На столе тарелка с ужином – накрытая полотенцем, чтобы не остыло. Дети уже были вымыты и уложены.
Костик сидел на кухне. Трезвый. С мокрыми волосами.
Я даже не сразу узнала его – чистый, причёсанный.
– Галька сказала, если не помоюсь – выставит на улицу, – буркнул он, не глядя на меня. – А готовит она нормально.
Я села напротив. Поковыряла котлету.
– Она ничего не говорит, – сказала я тихо. – Не ругается.
– Заметил. – Костик потёр лицо ладонями. – Странно это.
И вот именно. Очень странно. Галина, которая всю жизнь лезла с советами, указаниями, замечаниями – молчит. Улыбается. Помогает.
Ночью я лежала и думала: чего она ждёт? Я же знаю Галину. Она никогда ничего не делает просто так.
А на подоконнике в детской стояла та самая коробка – Галина отнесла её туда в первый вечер. Заклеенная. Нетронутая. Я подошла, потрогала скотч. Картон был плотный, новый. На боку фломастером написано: «Соня + Егорка».
Я отдёрнула руку.
Спросить – значит начать разговор, к которому я ещё не была готова.
***
На третий день Костик ушёл утром и не вернулся к обеду. К вечеру – тоже. Я позвонила девять раз. Телефон был выключен.
Галина кормила детей ужином. Гречка с подливой, нарезанный огурец. Соня ела, Егорка размазывал еду по тарелке ложкой.
– Он не берёт трубку, – я остановилась в проёме.
– Знаю, – ответила Галина.
– Откуда?
– Потому что он у Витьки. Сосед ваш, третий этаж. Я видела, как он туда заходил в одиннадцать утра. С пакетом.
Она говорила это ровным голосом. Без злости, без сочувствия. Просто констатировала. И стало ясно: она давно всё для себя решила.
Я села на стул и уставилась в стену.
Один и тот же круг за все эти годы. Обещание – срыв – обещание – срыв. Заезженная пластинка, только с каждым кругом становилось хуже. Первый год он ещё извинялся. Второй – огрызался. Третий – просто молчал и наливал.
Двадцать тысяч в месяц – минимум – уходило на выпивку. За три года – больше семисот тысяч. Семьсот тысяч, которых не было на сапоги Соне, на матрас для Егорки, на зубного для меня. Я уже два года хожу с больным зубом.
А восемьдесят семь тысяч долга за квартиру? А кредит, который я взяла на лекарства?
Я тянула. Тянула, потому что «он же мой муж». Потому что «отец детей». Потому что «куда я пойду из его квартиры».
Галина молча убрала тарелки. Потом села напротив.
– Лена. Открой коробку.
– Зачем?
– Открой.
Я принесла коробку из детской. Отодрала скотч.
Внутри лежали вещи. Детские вещи. Зимняя куртка для Сони – розовая, с капюшоном. Размер – Сонин, точный. Штаны утеплённые, два комплекта. Водолазки. Колготки. Для Егорки – комбинезон, сапожки, шапка с помпоном. Всё новое, с бирками, аккуратно сложенное.
– Откуда ты знаешь их размеры? – я еле выговорила.
– Позвонила в садик. Марина Викторовна, воспитательница. Я ей сказала, что бабушка, хочу подарок сделать. Она и продиктовала.
И я тут же поняла: она звонила ещё в ноябре. За четыре месяца до приезда.
– Ты готовилась.
– Да, – ответила Галина. – Готовилась.
Она не отвела взгляд. Сидела прямо, руки на столе, пальцы переплетены. Крепкие, натруженные. С мукой под ногтями, которую она никогда до конца не отмывала.
– Лена, собирай вещи. Я забираю тебя и детей к себе.
Никто не шевельнулся.
Егорка стукнул ложкой по столу. Соня посмотрела на нас и перестала жевать.
– Нет, – я покачала головой.
– Лена.
– Он же ваш брат.
– Именно поэтому.
– Зачем вы это делаете?
Галина встала. Прошлась по кухне, остановилась у окна. За окном темнело, фонарь во дворе мигал жёлтым.
– Потому что я его знаю, – сказала она. – Я его вырастила. Он очнётся, только когда потеряет всё. Или не очнётся. Но ты ждать не обязана.
Я смотрела на вещи в коробке. Розовая куртка для Сони. Комбинезон для Егорки. Это же не подарки на день рождения. На самом деле Галина приехала забирать.
– Я не могу, – сказала я. – Это предательство. Бросить мужа.
– А детей – не предательство? – Галина повернулась ко мне. – Соня рисует на полу, потому что у неё нет альбома. Егорка ходит в рваных колготках. Ты два года не была у врача. Это – не предательство?
Я не ответила.
– Я уезжаю в воскресенье. Место в машине есть.
Она вышла. Я осталась сидеть перед открытой коробкой.
Соня подошла, потрогала куртку.
– Мам, это мне?
– Не знаю. Иди спать.
***
Четверг и пятница тянулись как две недели.
В четверг Галина читала детям на ночь. Я замерла за приоткрытой дверью и слушала. Соня прижималась к ней, Егорка сидел на коленях. Галина читала про какого-то медвежонка, меняла голоса. Дети смеялись. Костика не было третий день. И ни Соня, ни Егорка ни разу не спросили, где папа.
Вот это было больнее всего. Не то, что он пьёт. Не то, что денег нет. А то, что дети уже привыкли без него. Он ещё живёт с нами – а его уже нет.
Галина уложила детей, вышла и посмотрела на меня. Ничего не сказала. Но я видела – она ждёт. Каждый вечер ждёт, что я скажу «да».
Костик вернулся в пятницу утром – грязный, помятый. Я была на работе, Галина открыла ему.
Вечером Соня подбежала к нему:
– Пап, тётя Галя нам книжку читала! Про медвежонка! Хочешь, я тебе расскажу?
Костик сидел на диване, смотрел в телефон.
– Потом, Сонь. Не сейчас.
Соня постояла секунду. Потом тихо развернулась и ушла. Даже не расстроилась – привыкла.
Галина не лезла.
Но вечером Костик зашёл в детскую, увидел коробку на подоконнике. К тому времени она уже была открыта – скотч содран, крышка откинута.
– Это чего? – он кивнул на вещи внутри. – Кто принёс?
– Галина привезла. Детям на зиму.
Он посмотрел на куртку, на комбинезон. Потом на меня. Что-то промелькнуло в глазах – не злость, не обида. Что-то похожее на страх.
– А чего это она вдруг? – спросил он.
Я не ответила. И он больше не спросил.
А ночью я услышала, как Костик крадётся по коридору. На цыпочках. Три года – научилась различать каждый шаг. Этот – крадущийся. Когда ищет деньги.
Я вышла.
Он стоял у вешалки и рылся в моей сумке. В руке – моя косметичка, в которой я прятала деньги. Пятьсот рублей – всё, что оставалось до зарплаты.
– Мне на сигареты, – сказал он. – Просто на сигареты, Лен.
– Положи.
– Я верну.
– Ты никогда не возвращаешь.
Мне было его жалко. На самом деле очень жалко. Потому что я помнила другого Костика. Который собирал Соне кроватку по инструкции два дня и гордился, что ни одного шурупа лишнего. Который плакал, когда увидел Егорку в роддоме.
Но этот Костик стоял ночью в коридоре и крал у жены последние пятьсот рублей.
– Положи, – повторила я. – Ещё раз полезешь в мою сумку – я уйду. С детьми.
Он бросил косметичку на тумбочку и ушёл. Дверь хлопнула.
Я осталась в коридоре. Руки ходили ходуном. Злость. Чистая злость, без примеси жалости.
Из кухни вышла Галина. В халате, с кружкой. Она всё слышала.
– Ты молодец, – сказала она тихо.
– Я не молодец. Я устала.
– Это одно и то же.
Она ушла к себе. А я выключила свет и села на пол, прислонившись к стене.
Утром я найду ответ, подумала я.
***
Суббота.
Соня проснулась и тут же побежала к своему велосипеду – маленькому, розовому, с боковыми колёсиками. Я купила его на Авито за полторы тысячи. Соня каталась каждый день, это была её главная радость.
Велосипеда не было.
– Мам, а где мой велик?
Я вышла, посмотрела на пустое место у входной двери, где он обычно стоял.
– Костя, – позвала я. – Где Сонин велосипед?
Он сидел на кухне с кружкой. Трезвый, но с красными глазами.
– Продал.
Одно слово. Продал. Как «чайник вскипел» или «хлеб кончился».
– Зачем?
– Денег не было.
– На что?
Он не ответил. И не надо было. Я уже знала, на что.
Соня замерла рядом. Шесть лет. Нижняя губа задрожала.
– Папа, ты мой велик продал?
– Я тебе новый куплю, – сказал Костик.
Он врал. И мы оба это знали. Соня, наверное, тоже, потому что ничего не сказала. Просто ушла в комнату и закрыла дверь. Без звука. Шестилетний ребёнок закрыл дверь без звука – и это было хуже любого крика.
Меня всю трясло. Ноги гудели, но я не могла сесть. Три года я ждала, что станет лучше. Не станет.
Велосипед стоил полторы тысячи. Две бутылки дешёвой водки – вместо Сониной радости.
Но вечером стало ещё хуже.
Егорка кашлял. С утра немного, к обеду – сильнее. К вечеру – уже с хрипами. Температура поднялась до тридцати восьми и пяти.
– Нужно в аптеку, – я повернулась к Галине. – Нурофен закончился. И сироп от кашля нужен.
– Сколько?
– Рублей шестьсот. Нурофен – двести пятьдесят, сироп – триста с чем-то.
Я открыла кошелёк. Пусто. Полезла в косметичку – те пятьсот, которые я отстояла вчера ночью.
Их не было.
Я тут же перевернула сумку. Вытрясла всё на стол. Кошелёк, ключи, салфетки, телефон. Денег – ноль.
– Костя!
Он не ответил. Из комнаты пахло сигаретным дымом.
Я вошла к нему. Он лежал на диване, смотрел в потолок.
– Где пятьсот рублей из косметички?
– Каких пятьсот?
– Которые я вчера отобрала.
Молчит.
– Егорка болеет. Мне нужны деньги на лекарства.
– Занесут в аптеке, потом отдашь.
– В какой аптеке, Костя? У меня кредит! Долг за квартиру восемьдесят семь тысяч! Ты за три года ни копейки в дом не принёс!
Он повернулся к стене.
– Не ори.
– У ребёнка температура! А ты украл деньги на лекарства!
– Я не крал! – он сел. Лицо злое, опухшее. – Я взял! Это разные вещи!
– Это одно и то же!
Галина стояла в дверном проёме. Молча.
Я вышла. Прислонилась к стене, сглотнула – не получилось. И вот тут я поняла, что на самом деле всё решила. Ещё вчера ночью, когда он лез в мою сумку. Просто боялась себе в этом признаться.
Галина пошла за мной.
– У меня деньги есть. Схожу в аптеку.
– Не надо.
– Ребёнку плохо. Не время для гордости.
Она вернулась через двадцать минут с пакетом. Нурофен, сироп, капли в нос. Я дала Егорке лекарство, уложила. Температура начала спадать через час.
Галина ждала на кухне.
Я вошла.
– Садись.
Я села.
– Лена, я не буду уговаривать. Скажу один раз. У меня в городе квартира. Однушка, небольшая, но чистая. Съёмщик съехал в ноябре, стоит пустая. Я оплачу первые три месяца. В пекарне нужен человек – принимать заказы, считать продукты. Тридцать тысяч для начала. С садиком помогу.
Она говорила это спокойно, без нажима. Как диктовала накладную в пекарне.
И только сейчас до меня по-настоящему дошло: она готовилась к этому не одну неделю. Квартира, работа, вещи детям. Всё было решено задолго до приезда.
– Завтра уезжаю. Рано утром. Вещи детям уже в коробке. Твои уместятся в два пакета. Документы не забудь.
– Галина Сергеевна.
– Что?
– Он ваш брат.
– Да. Мой брат. Которого я кормила с ложки, когда ему было три. Водила в школу. Собирала портфель. Я его люблю. Но любить – не значит смотреть, как он тонет и тянет за собой тебя и детей.
Она достала из кармана халата листок. Сложенный вдвое, исписанный аккуратным крупным почерком.
– Это ему. Положишь на стол перед уходом.
Я развернула.
«Костя. Я забрала Лену и детей. Не ищи, пока не будешь готов. Когда будешь – приезжай трезвым. Адрес знаешь. Галя».
Несколько строк. И ни одного упрёка. Только условие и адрес.
Я сложила его обратно.
Из комнаты донёсся кашель Егорки. Тихий, уже сонный.
– Мне нужно подумать.
– До утра. Дольше я ждать не могу.
Галина вымыла свою кружку, перевернула на полотенце и ушла. А я осталась одна. Часы на стене показывали двадцать три тринадцать.
***
Я не спала. Сидела и думала.
Уйти – значит бросить мужа. Который болен. Который три года не может выбраться. Может, ему на самом деле нужна помощь, а не побег жены с детьми.
А остаться – значит что? Ещё год? Два? Пять? Пока Соня вырастет и будет считать, что так и надо? Пока Егорка привыкнет к запаху перегара и дивану, на котором лежит отец? Пока я сама не сломаюсь, как Костик уже сломался?
Я встала, прошла в комнату к детям. Соня спала, подложив руку под щёку. Егорка сопел, дыхание чистое – лекарство подействовало.
В углу на полу лежал рисунок, который Соня нарисовала фломастерами на листе из школьной тетрадки. Четыре человека: мама, папа, девочка, мальчик. Девочка и мальчик – одного размера с мамой. А папа – отдельно, в углу, маленький и лежащий.
Соня нарисовала папу лежащим на диване. Ей шесть лет, и она уже видит то, что я три года пыталась не замечать.
Я вернулась на кухню. Развернула Галинину записку. Перечитала.
«Когда будешь готов – приезжай трезвым».
Там не было слова «навсегда». Было «когда будешь готов». Если будешь.
Я положила листок на стол.
В квартире было темно и пусто. Только холодильник гудел и кран на кухне капал – Костик третий месяц обещал починить. Я сидела и слушала эти звуки. Три года я засыпала и просыпалась под них. Кап. Кап. Кап. Как считала дни.
В четыре утра достала из-под кровати сумку. Осторожно, чтобы не разбудить Костика. Сложила документы: паспорт, свидетельства о рождении, полисы. Потом – свои вещи. Два пакета. Галина не соврала – хватило.
На полке в прихожей – наша свадебная фотография. Маленькая, в рамке из Икеи. Костик в костюме, я – в белом платье. Мы оба улыбаемся. Мне двадцать семь, ему – двадцать пять. Я взяла рамку, повертела в руках. Потом поставила обратно. Пусть стоит. Пусть он видит, когда проснётся.
Детские вещи из коробки я разложила по стопочкам. Соне – отдельно. Егорке – отдельно. Всё новое, всё нужного размера.
В шесть я разбудила Соню.
– Мам, куда мы?
– К тёте Гале. Поживём у неё немного.
– А папа?
Я замолчала на секунду.
– Папа останется тут. Пока.
Соня кивнула. Не заплакала, не спросила «почему». Просто кивнула. Шесть лет – и уже всё понимает.
Егорку я одела сонного. Он так и спал на моих руках, тёплый, тяжёлый.
Галина ждала внизу, у машины. Старая «Калина», багажник открыт.
– Готова? – спросила она.
Я кивнула. Не могла говорить.
Мы снесли сумки и коробку, усадили детей. И я поднялась обратно.
Костик спал. Лицо в подушке, одеяло сбито. Телефон разрядился – он опять забыл поставить на зарядку.
Я положила записку на журнальный столик. Рядом с пустой бутылкой. Чтобы увидел сразу.
Посмотрела на него. Во сне он казался спокойным, почти добрым. Я помнила его таким – давно. Наверное, ещё люблю.
Ключи оставила на полке. Дверь захлопнулась сама.
Мы ехали молча. Соня смотрела в окно, Егорка спал. Два с половиной часа до Галининого города. Знакомая дорога кончилась, началась незнакомая. Соня уснула, положив голову мне на плечо.
Я плакала, но тихо, чтобы дети не услышали.
Галина протянула руку и сжала мою. На секунду. Потом убрала и снова взялась за руль.
***
Прошло две недели.
Мы живём в Галининой однушке. Маленькая, но чистая. Тёплая. Соня пошла в новый садик – ревела первые два дня, потом привыкла. Егорка освоился быстрее. А я работаю в пекарне – принимаю заказы, считаю муку, сахар, масло. Тридцать тысяч – это меньше, чем было. Но тут нет Костика, который каждый день выносит деньги из дома.
Вчера вечером я впервые приготовила детям ужин в новой квартире. Нормальный ужин – макароны с котлетами, салат. Соня ела и болтала про девочку Варю из садика. Егорка стучал ложкой по столу и смеялся. Я сидела и думала: вот так выглядит обычный вечер. Без бутылок. Без запаха перегара. Без страха, что он сейчас начнёт.
Просто ужин. И мне захотелось плакать от того, какой он нормальный.
Костик звонил три раза. Первые два – пьяный, невнятный, «верни детей, какое право». Я клала трубку.
Третий раз позвонил трезвый. Голос глухой, чужой.
– Лен. Прости.
Я молчала.
– Я всё понял. Я приеду. Заберу вас.
– Костя, тебе не нас надо забирать. Тебе себя надо забирать.
Он помолчал. Потом сказал:
– Я приеду.
И положил трубку.
Не приехал.
Тот листок, говорит Галина, так и лежит на столе. Там же, где я его оставила. Галина попросила соседку с первого этажа заглянуть – та подтвердила.
Лежит. Нетронутый.
Соня вчера попросила велосипед. Я сказала: «Скоро, малыш. Вот зарплату получу». Она посмотрела на меня очень серьёзно. И поверила.
Мне тридцать четыре года. Двое детей. Чужой город. Ни квартиры, ни накоплений, ни мужа. А я первый раз за три года сплю спокойно и не слышу, как кто-то шарит ночью по моей сумке.
Но иногда ночью я всё равно думаю: а может, надо было остаться? Может, в этот раз он бы справился? Может, я его бросила в самый тяжёлый момент?
А потом вспоминаю Сонин рисунок. Папа – маленький и лежащий. В углу.
И Егоркин кашель. И пустой кошелёк. И велосипед за полторы тысячи.
Правильно я сделала, что уехала? Или бросила мужа, когда ему нужна была помощь, а не пустая квартира?
Поставьте лайк и подпишитесь, чтобы мы не потерялись ❤️
Рекомендуем к прочтению: