К сталкерскому костру Малыш пришёл не один. За ним шла девушка лет восемнадцати. Худенькая остроносенькая с большими широко распахнутыми карими глазами. Она настороженно оглядывала мужчин и было видно, что ей неуютно в обществе матёрых следопытов Зоны.
Появление женщины вызвало оживление.
– Малыш! – закричал Гусь. – Ты себе новую отмычку завел?!
– Я тебе покажу отмычку! – насупился тот. – Это мой друг. Зовут Карина. Если кто вздумает обидеть – пересчитаю все зубы…
– Так сразу вижу, что друг! – заржал Гусь. – Кто же таких друзей обижает?! Здрасьте, Кариночка!
– Присаживайтесь, сударыня, – учтиво кивнул девушке Профессор. – Вот сюда, поближе к огню. Ночи холодные.
Карине сунули в руку алюминиевую чашку с кофе. Кто-то протянул бутерброд с колбасой. Девушка поблагодарила кивком головы. Она сидела, опустив глаза, аккуратно прихлёбывала горячий напиток, осторожно кусала бутерброд мелкими мышиными зубками. Похоже, стеснялась.
– У нас новый сталкер? – раздался знакомый скрипучий голос.
Рваный появился бесшумно и внезапно, как призрак из темноты.
Сидящие у костра встретили его появление радостными приветствиями.
– Это тот самый сказитель, о котором я тебе рассказывал, – тихо прошептал на ухо девушке Малыш. – Сейчас сама услышишь. Истории у него просто улёт.
Карина подняла голову и встретилась глазами с Рваным. Вздрогнула. Лицо сталкера показалось ей страшным. Длинная тень от костра исказила и углубила и без того уродливый шрам старика.
Рваному уступили место. Он тяжело плюхнулся на армейский ящик, не сводя колючего взгляда с девушки.
– Твоя? – спросил он у Малыша.
– Не моя, а общая! – запальчиво возразил парень, но поняв, что сморозил глупость – разозлился. – Чего ты цепляешься?! Лучше байку расскажи!
Но Рваный лишь продолжал разглядывать девушку.
– Совсем ребёнок, – сокрушённо заключил он. – А мамка с папкой знают, куда тебя занесло?
Карина вспыхнула. Было видно, что хочет ответить что-то резкое, но не решается.
– А костюмчик ORION ACTIVE для этих мест не годится, – продолжал Рваный. – Он для саваны. А мы, вроде, как в лесу. Да и явно на два размера больше – сидит, как на пугале. Ты что, Малыш, для подруги не мог нормальный подобрать?
– Чего цепляешься? – нахмурился Малыш. – Она худенькая. У Сидоровича не было. Потом найдём.
– У Сидоровича всё есть, – усмехнулся Рваный, разглядывая солидную кобуру на поясе девушки. – ГШ-12. Ты ей специально такого слонобоя подобрал, чтобы все мутанты в ужасе разбегались? Она же его не поднимет? Обычного Макарова не было?
Сталкеры захохотали.
– Хорош пургу гнать! – вскочил на ноги Малыш. – Не красиво ты себя ведёшь, Рваный! Не по-джентльменски! Тут дама, а ты её, как лошадь на торгу обсуждаешь!
– Нету здесь дам! – отрезал Рваный. Только сталкеры. А от прикида и оружия жизнь зависит. Если не дурак, так посоветуйся со знающими людьми. Вон, хоть Профессора с собой возьми и обряди девчонку, как положено.
Малыш молча сел, на его скулах заиграли желваки.
– Сходим, конечно, – усмехнулся Профессор. – Будет у нас Кариночка настоящим сталкером. Ты лучше, Рваный, порадуй нас страшненькой историей.
– Страшненькую не хочу, – вздохнул старик. – Про любовь расскажу. Всякая она бывает, любовь эта.
Он ненадолго замолчал. Отпил из чашки кофе и заговорил:
– Вы же все знаете странного паренька по имени Тронутый? Да и не паренёк он, хоть и выглядит, как зелёный пацан. В прошлом году ему сороковник стукнул. Случайно узнал. И, если разобраться – вовсе не странный. Это мы странные, потому что в Зоне чужаки. А он свой, понимает её, и она его любит. Потому и оберегает. Но речь не об этом. Речь про любовь. Красивая была женщина. Хоть и блондинка, но не дура. Втрескалась она в Тронутого по самые уши. Уж и не знаю, что в нём нашла. Вроде не красавец и ведёт себя непонятно. Только сердцу не прикажешь.
Рваный отхлебнул кофе, покосился на притихшую Карину. Девушка смотрела на него уже не со страхом – с любопытством. Шрам перестал казаться уродливым, он стал частью истории, которую ещё не рассказали, но уже обещали.
– Значит, про любовь, – повторил Рваный. – Ну, слушайте.
Было это года три назад. Или четыре. Я тогда ещё на «Агропроме» ошивался, артефакты по мелочи собирал, с наскока, так сказать. И прибилась к нашей компании девчонка. Звали Лера. Волосы светлые, длинные, в косу заплетены и под бандану убраны. Глаза — синие-синие, как «Слёзы Медузы», только живые. И характер – кремень.
Она не была новичком. Пришла в Зону не за романтикой и не от голода. Она пришла за отцом. Тот пропал за год до этого, последний сигнал давал с «Радара», а потом – тишина. Лера его искала. Не как психованная дурочка с пистолетом наперевес, а как… ну, как сапёр. Методично, спокойно, без истерик. Прочёсывала квадрат за квадратом, говорила с бывалыми, собирала обрывки информации.
И вот однажды она увидела Тронутого.
Мы сидели на привале у старого ангара. Я чистил калаш, Профессор – тогда его ещё Профессором не звали, просто Коля – ковырялся в детекторе. – Рваный указал на сталкера напротив. – И вдруг из леса выходит Тронутый. Медленно так, как будто сквозь туман идёт. Остановился в десяти шагах, смотрит на небо, слушает ветер. Потом развернулся и ушёл обратно в чащу.
А Лера… я думал, у неё сердце остановится. Она даже «Слёзы Медузы» уронила, артефакт найденный. Сидит, глаза круглые, и шепчет: «Кто это? Кто это, скажите мне!»
Ну, мы переглянулись. Коля говорит: «Тронутый. Местный философ. Ты на него внимания не обращай, он того…» – и пальцем у виска покрутил.
А она не слушает. Вскочила, бандану поправила, рюкзак в охапку – и за ним.
Мы с Колей так и сели.
– Лера, ты куда? – кричу. – Он же сталкер-аутист, он с тобой и разговаривать не станет!
А она уже в кустах, только коса мелькнула.
Рваный сделал паузу, подбросил ветку в костёр. Карина слушала, забыв про бутерброд.
– Вот тут, пацаны, и началась главная охота в истории Зоны. Не за артефактами. За мужчиной. Охотница – молодая, красивая, упрямая как чёрт. А дичь – философ, который на женщин смотрит как на часть пейзажа. Примерно как на берёзу. Или на аномалию «Комариная плешь».
Первая неделя. Разведка.
Лера выяснила о Тронутом всё. Где ночует, куда ходит, какие тропы предпочитает. Она не лезла к нему с разговорами – она просто была рядом. Появится Тронутый на «Свалке» – и Лера уже тут как тут, сидит на брёвнышке, артефакты перебирает. Он на «Кордон» – и она через час подтягивается, с независимым видом у Сидоровича патроны покупает.
Сидорович, хитрый жук, быстро просек фишку.
– Ты, – говорит, – Лерочка, лучше б у меня консервов взяла. А то ходишь за ним, как тень, а он тебя даже не замечает.
– Ничего, – отвечает Лера. – Я заметная.
И правда. Она была заметная. Красивая, статная, идёт по Зоне – мутанты и те оглядываются. А Тронутый… ну, Тронутый. Он однажды прошёл мимо неё в трёх шагах, посмотрел вскользь, как сквозь стекло, и дальше пошёл. А она стояла и смотрела ему вслед. Глаза горят, губы кусает.
Я ей говорю:
– Лера, может, хватит? Ну не видит он тебя. Он вообще Зону больше людей любит. У них с ней роман, понимаешь? А ты тут со своим земным, плотским…
Она на меня посмотрела таким взглядом, что я заткнулся.
– Рваный, – говорит, – ты сталкер опытный. Скажи: аномалию можно уговорить?
Я аж поперхнулся.
– Чего?
– Аномалию. Можно с ней договориться, чтобы не убивала? Или хотя бы предупреждала?
– Ну, – говорю, – если знать, как она дышит, можно обойти. Или болт бросить. А чтобы прям уговорить…
– Значит, можно, – сказала Лера. И ушла.
Я только тогда понял. Она же не с ним воюет. Она с Зоной воюет. За его внимание. Потому что главная соперница – не другая баба. А сама эта проклятая земля, которая его взяла в плен и не отпускает.
Вторая неделя. Активные действия.
Лера начала охоту всерьёз.
Сначала были подарки. Она узнала, что Тронутый любит чай с чабрецом. Где она в Зоне чабрец нашла – ума не приложу. Но нашла. Высушила, заварила в термосе, подкараулила его у «Дуги». Протягивает кружку:
– Выпейте. Вы вчера кашляли.
Тронутый посмотрел на кружку. Потом на Леру. Потом снова на кружку. Сделал глоток. Сказал:
– Чабрец. Ранний. С «Янтаря»? Там фон повышенный, в следующий раз берите выше по склону.
И ушёл.
Не спросил, как зовут. Не улыбнулся. Просто продиагностировал чай и дал рекомендации по сбору.
Лера не сдалась.
Она стала легендой. Начала ходить в самые опасные места и добывать для него… да ничего он не просил! Она просто приносила вещи, которые, как ей казались, могли ему пригодиться. Редкий болт с утяжелением. Герметичную капсулу для записок. Карту старого образца, где отмечены заброшенные пасеки – она узнала, что он любит мёд диких пчёл.
Тронутый брал. Смотрел. Кивал. Иногда говорил «спасибо». И уходил в свою тишину.
Я как-то не выдержал:
– Слушай, Лера. Может, он вообще не интересуется женщинами? Ну, в этом смысле. Импотент. Ты прости, конечно, но бывает такое. Здесь же радиация. В Зоне вообще жеребцов нет.
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
– Рваный, – говорит. – Ты когда-нибудь видел, как он смотрит на артефакт? Не как на деньги. Как на… чудо. Как на живое существо, которое просто приняло другую форму. У него глаза загораются. Я хочу, чтобы он так на меня посмотрел. Хотя бы раз.
Я промолчал. Потому что понял: она не просто влюблена. Она заразилась его взглядом на мир. И теперь хочет быть не женщиной – артефактом. Редким, красивым, достойным его внимания.
Третья неделя. Кризис.
Лера исчезла на пять дней.
Мы с Колей обыскались. Обзвонили все точки, где её видели в последнее время. Никто не знал. А я сидел и думал: «Неужели Зона забрала её? Неужели он даже не заметит, что её больше нет?».
На шестой день она появилась сама.
Мы сидели в «Скорпионе», пили чай без сахара – сахар тогда кончился. И вдруг дверь открывается, и входит Лера. Вся в грязи, куртка порвана, на скуле свежая царапина. Но глаза… глаза сияют, как те самые «Слёзы Медузы», что она уронила в первый день.
В руках она держала цветок.
Не артефакт. Живой, настоящий цветок. На тонком стебле, с тремя бледно-лиловыми колокольчиками. Он светился изнутри, слабо, едва заметно, но светился.
– Это с «Агропрома», – выдохнула Лера. – Там, где старые теплицы. Выброс был, всё погибло. А этот пророс. Прямо из бетона. Я три дня его караулила, чтобы раскрылся.
Она не сказала, как туда добиралась. Не сказала, сколько аномалий обошла, сколько раз рисковала жизнью. Просто поставила цветок в консервную банку с водой и ушла – искать Тронутого.
Мы с Колей переглянулись. Помнишь, Профессор, ты тогда сказал:
«Дурная баба»
Профессор с улыбкой кивнул.
– С большим прибабахом, – согласился я.
И мы пошли за ней. Потому что поняли: сейчас что-то случится. Либо она сломается, либо он – но что-то должно измениться.
Рваный замолчал, помешивая палкой угли. Костёр тихо пел свою жаркую песню. Карина смотрела на него не дыша, и даже Малыш, обычно ёрзающий, замер как статуя.
– И что? – выдохнула девушка. – Что он сказал?
Рваный поднял на неё единственный глаз – тёмный, усталый, с искоркой давней боли.
– Она нашла его у «Чистых рук». Помните ту аномалию? Где Тронутый этой аномалии жизнь спасал? Он сидел на корточках и смотрел, как голубые волны переливаются. Лера подошла, молча поставила банку с цветком рядом с ним. И села напротив.
Долго молчала. Потом сказала:
– Я знаю, что ты не такой, как все. Я знаю, что тебе не нужны ни деньги, ни слава, ни женщины. Тебе нужна тишина. И ты её получаешь. А я… я хочу просто быть рядом. Не мешать. Не говорить глупостей. Просто сидеть тихо и смотреть, как ты смотришь. Можно?
Тронутый не ответил. Он смотрел на цветок. Долго, очень долго. Потом протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся одного из колокольчиков.
– Светится, – сказал он. – Это не радиация. Это… жизнь. Она пробилась через бетон. Через выброс. Через всё. Чтобы три дня побыть красивой.
Он поднял глаза на Леру.
– Ты похожа на него.
Вот и всё. Ни «спасибо», ни «как ты меня нашла», ни «ты удивительная». Просто: «Ты похожа на него». На цветок, который пророс там, где не должно быть жизни.
Рваный развёл руками.
– И что, – спросил Малыш нетерпеливо, – у них что-то было? Она добилась его?
– А ты не понял? – усмехнулся Рваный. – Это и было «что-то». Для неё. Он её увидел. Не как часть пейзажа. Как цветок. Который пророс там, где не должен был. И она… она засветилась. Как этот колокольчик.
Он помолчал.
– Лера ходила за ним ещё полгода. Они сидели вместе в тишине. Он иногда говорил ей странные вещи – про аномалии, про природу Зоны, про то, как важно быть незаметным. Она слушала. Не перебивала. И однажды он взял её с собой в «Рыжий лес». Показал, где растёт самый душистый чабрец. Сказал: «Здесь фон ниже. И сюда редко заходят кровососы. Приходи, когда захочешь тишины».
– А потом? – спросила Карина тихо.
– А потом она нашла отца, – сказал Рваный. – Не живого. Запись. В одной аномалии, которая хранит память. Она увидела, как он умер – не от пули, не от мутанта. От старости. Просто сидел под деревом, смотрел на закат и перестал дышать. И улыбался.
Лера ушла из Зоны через месяц. Не потому, что разлюбила. А потому что поняла: здесь не задерживаются те, кто нашёл то, что искал. Она нашла отца. И нашла… не знаю, как назвать. Не любовь. Понимание. Что можно быть рядом, даже когда тебя не замечают. Что тишина – это не пустота. Это просто другой язык.
Перед уходом она оставила Тронутому подарок. Новый термос, потому что старый он прожёг на костре. И записку: «Спасибо, что научил меня слушать».
Тронутый носит тот термос до сих пор. И иногда, когда никто не видит, гладит его пальцем, как тот цветок. Светится он или нет – не знаю. Но я видел, как он смотрит на закат. Так же, как отец Леры на той записи. Спокойно. Светло. Будто он уже нашёл всё, что искал.
Рваный допил кофе, поставил кружку на ящик.
– Вот такая любовь, пацаны. Без постели, без клятв, без общих планов на будущее. Просто два человека, которые научились сидеть в тишине рядом. И одного этого им было достаточно.
Он поднялся, разминая затёкшие ноги, и вдруг остановился, глядя прямо на Карину.
– Ты зачем в Зону пришла, девочка? – спросил он неожиданно мягко. – Только честно.
Карина подняла на него глаза. В них больше не было страха. Только усталость и какая-то глубокая, взрослая печаль.
– Я тоже ищу, – сказала она тихо. – Только не знаю, что.
Рваный кивнул.
– Тогда ищи. Только снарягу поменяй. А то этот «Орион» тебя в первом же кусте выдаст. И пистолет возьми полегче. От слонобоя одни плечи болят, а толку – как от козла молока.
Он отвернулся и зашаркал в темноту, оставляя у костра притихших сталкеров и девушку, которая вдруг поняла: в этой страшной, проклятой, прекрасной Зоне можно искать не только мёртвых. Можно искать себя. И иногда – находить.
В тишине.
В цветке, проросшем сквозь бетон.
В чужом взгляде, который вдруг увидел в тебе не тень, а свет.