– Мам, мне восемнадцать. Я взрослая. Перестань мне указывать.
Кристина сказала это, не снимая наушников. Один на шее, один в ухе. Стояла в дверном проёме кухни, телефон в руке, ногти — свежие, бежевые, длинные. Четыре тысячи пятьсот рублей. С моей карты. Вчера.
Я попросила её вынести мусор. Пакет стоял у двери с утра. Полный. Я собирала его перед работой, поставила, побежала на маршрутку. Вернулась в семь вечера — пакет на месте. Кристина — на диване, в наушниках, со смартфоном.
– Я не просила указывать, – сказала я. – Я попросила вынести мусор.
– Я не обязана, – ответила она. – Я учусь. У меня пары до четырёх. Потом — домашка. Потом — личная жизнь. Мусор — это быт. Ты же мать. Это твоя обязанность — обеспечивать.
Моя обязанность. Она произнесла это легко, как факт из учебника. Мать = обеспечивает. Дочь = живёт. Точка.
Ей восемнадцать. Поступила на бюджет, факультет дизайна. Я гордилась. Правда гордилась. Четырнадцать лет я тянула её одна — с того дня, когда Игорь положил ключи на тумбочку и сказал: «Я ухожу. Ты справишься». Мне было тридцать один. Кристине — четыре. Алименты он платил два года, потом перестал. Я не подавала в суд. Не потому что простила — потому что не было сил. Одна рука — на ребёнке, другая — на калькуляторе. Я бухгалтер. Считаю — это моя профессия. И жизнь моя — одна большая бухгалтерия.
Шестьдесят восемь тысяч зарплата. Двадцать семь — ипотека за двушку. Восемь с половиной — коммуналка. Восемнадцать — продукты на двоих. Четыре — проезд. Итого обязательных — пятьдесят семь с половиной. Остаётся десять с половиной тысяч. На всё. На меня, на непредвиденное, на жизнь.
Но Кристине нужно больше. Наращивание — четыре пятьсот раз в три недели. Телефон — связь и интернет, тысяча триста. Одежда — «мам, мне нужны джинсы, три тысячи». Обеды в институте — «мам, в столовой невкусно, я в кафе, переведи пятьсот». Такси — «поздно, метро закрылось, переведи четыреста». И мелочи, мелочи, мелочи. Резинки для волос. Тушь. Кофе с подружками. Двадцать три тысячи в месяц. На «взрослую» дочь.
Десять с половиной минус двадцать три. Минус двенадцать с половиной тысяч. Каждый месяц — в минус. Кредитная карта закрывала разницу. Долг рос. Тихо, незаметно, как вода в подвале.
В тот вечер я села за стол после ужина. Ужин готовила я. Как всегда. Кристина поела, поставила тарелку в раковину — не вымыла — и ушла к себе. Дверь закрылась.
Я открыла приложение банка. Посмотрела на списания за сентябрь. Первый месяц «взрослой жизни».
И начала считать.
Через три недели Кристина привела друзей. Пятница, девять вечера. Я лежала на диване, завтра суббота, но я устала — неделя была тяжёлая, квартальный отчёт. В дверь позвонили. Потом ещё раз. Потом — смех, голоса, шарканье обуви в прихожей.
Пять человек. Три девочки, два парня. Шумные, весёлые, с пакетами из магазина — чипсы, газировка, что-то в фольге. Кристина даже не зашла предупредить. Я услышала музыку через стену. Колонка портативная — басы, от которых дрожала чашка на моей тумбочке.
Я вышла в коридор. Заглянула к ней. Пять человек на полу и на кровати. Ноутбук, колонка, мерцающий экран.
– Кристин, – сказала я. – Время. Мне завтра не на работу, но всё равно — соседи.
Она повернулась. Наушники на шее, как всегда.
– Мам, у меня гости. Я же взрослая. Закрой дверь к себе. Пожалуйста.
Пожалуйста. Она добавила «пожалуйста». Как будто вежливость компенсирует то, что она выгоняет меня из общего пространства в моей квартире, за которую я плачу двадцать семь тысяч в месяц.
Музыка играла до двух ночи. Я лежала в своей комнате, в берушах. Берушами я обзавелась на третий день её «взрослой жизни». Двести рублей в аптеке. Единственная покупка за месяц — для себя.
Утром на кухне — грязная посуда. Три стакана, две чашки, тарелка с остатками чипсов. Пол липкий — кто-то пролил газировку. Кристина спала. Её гости ушли в три ночи — я слышала, как хлопала дверь.
Я вымыла посуду. Протёрла пол. Заварила кофе. Достала телефон.
Списания за неделю: наращивание — 4 500. Доставка суши (пятничные гости?) — 2 300. Такси «друзьям Кристины» (она переводила с моей карты) — 1 100. Кофейня с подругой — 680.
Восемь тысяч пятьсот восемьдесят рублей. За одну неделю.
Когда Кристина проснулась — в час дня — я сидела на кухне. Показала экран.
– Четыре пятьсот — ногти. Две триста — суши. Тысяча сто — такси твоим друзьям. Шестьсот восемьдесят — кофе. За одну неделю — восемь тысяч. Это мои деньги, Кристина. Не твои. Мои.
Она посмотрела на экран. Потом на меня. Пожала плечами.
– Ну мам, это же мелочи. Не драматизируй.
Мелочи. Восемь тысяч — мелочи. При зарплате шестьдесят восемь.
Через два дня на двери её комнаты появилась табличка. Белый картон, фломастером, ровными буквами: «НЕ ВХОДИТЬ. ЛИЧНОЕ ПРОСТРАНСТВО».
Я стояла в коридоре и смотрела на эту табличку. Личное пространство. Комната четырнадцать квадратных метров в квартире, за которую я плачу ипотеку двадцать семь тысяч в месяц. Моя квартира. Моя ипотека. Её «личное пространство».
Я промолчала. Зашла к себе. Достала тетрадь. Бухгалтерскую, с жёлтыми страницами, разлинованную. Написала сверху: «Расходы на Кристину. Сентябрь–октябрь 2024».
И начала считать по-настоящему.
Октябрь прибавил деталей. Кристина заказывала доставку на мою карту — одиннадцать раз за месяц. Суши, пицца, роллы, «ВкусВилл», «Самокат». Семь тысяч восемьсот рублей. Она не спрашивала. Просто привязала мою карту к приложению. Когда — не знаю. Я обнаружила, когда полезла проверять списания.
– Кристина, – сказала я вечером. – Ты привязала мою карту к доставке.
– Ну да, – ответила она. Из комнаты. Через закрытую дверь с табличкой. – Свою не хочу светить.
– У тебя нет своей, – уточнила я.
– Вот именно. Поэтому твою.
Я закрыла глаза. Постояла в коридоре. Потом сказала:
– Найди подработку.
Тишина. Потом — из-за двери:
– Мам, я студентка. Мне некогда. У меня пары, проекты, дедлайны. Я не могу разрываться.
– Оксанин сын Дима — на первом курсе. Работает три смены в неделю. Двадцать две тысячи.
– Дима — это Дима. Я — это я. У нас разные специальности.
– Специальности разные. Суши одинаковые.
Дверь не открылась. Разговор закончился.
Оксана позвонила в тот же вечер. Я не жаловалась — она сама спросила.
– Как Кристинка?
– Взрослая, – ответила я.
– В смысле?
– В прямом. Взрослая. Не работает, не помогает, не платит. Но взрослая. Табличку повесила — «не входить».
Оксана помолчала.
– Мой Димка с сентября работает. В кофейне. Двадцать две тысячи. Десять отдаёт мне — на продукты. Сам предложил.
– Сам?
– Сам. Сказал: «Мам, я же ем — значит, участвую».
Я положила трубку. Посмотрела на тетрадь. Два месяца «взрослой жизни». Цифры в столбик, ровным бухгалтерским почерком.
Сентябрь: 23 400 руб. (ногти — 4 500 × 2, доставки — 5 200, такси — 3 100, кофе — 2 400, одежда — 3 200, разное — 3 000).
Октябрь: 22 600 руб. (ногти — 4 500, доставки — 7 800, такси — 2 900, телефон — 1 300, бровист — 2 700, кофе — 1 900, разное — 1 500).
Итого за два месяца: 46 000 руб. Две трети моей зарплаты. На «взрослую» дочь, которая повесила табличку на дверь и привязала мою карту к доставке.
Я показала тетрадь Кристине в субботу. Положила на стол. Рядом — чашка чая. Мой чай. Она пила мой чай.
– Сорок шесть тысяч за два месяца, – сказала я. – Это две трети моей зарплаты. На тебя. При этом ты «взрослая». И мне нельзя входить в комнату, за которую я плачу ипотеку.
Кристина посмотрела на тетрадь. На столбцы цифр. На итоговую строку.
– Ты считала? – спросила она. – За мной?
– Я бухгалтер, – ответила я. – Я за всеми считаю.
– Это мерзко, – сказала она. Встала. Ушла. Дверь хлопнула. Табличка «НЕ ВХОДИТЬ» подпрыгнула на гвоздике.
Бабушка Тамара позвонила вечером. Кристина ей нажаловалась.
– Людмила, – сказала мама. Голос жёсткий, как всегда. – Ты сама виновата. Разбаловала. С малолетства — всё для неё, всё ей. Теперь пожинай.
– И что мне делать, мам?
– А что хочешь, то и делай. Она взрослая — вот пусть и будет взрослая. По-настоящему.
Она повесила трубку. Мама всегда так — коротко, жёстко, без утешений. Вырастила меня одну, после того как папа умер. Мне было двенадцать. Мама работала бухгалтером на хлебозаводе. В пятнадцать я уже подрабатывала — мыла полы в поликлинике. Три тысячи рублей. Отдавала маме всё.
Кристина в свои восемнадцать не заработала ни рубля. Ни одного. Ноль.
Последнюю каплю я нашла утром в ванной. Бритвенный станок. Мужской. Синий, с тремя лезвиями. Не мой. У меня нет мужчины. Четырнадцать лет — нет. Некогда, незачем, и квартира — не то место, куда хочется кого-то звать. Двушка в ипотеке, дочь за стенкой, табличка «НЕ ВХОДИТЬ».
Я вышла на кухню. За столом сидел парень. Лет двадцать, в майке, босиком. Ел мой хлеб, пил мой кофе. Из моей чашки — синей, с облупившейся ручкой, которую я купила десять лет назад и к которой привыкла.
– Доброе утро, – сказал он. Вежливо. С набитым ртом.
Кристина вышла из своей комнаты. Наушники на шее. Ногти свежие — я ещё не видела чека, но знала: четыре пятьсот, с моей карты, как обычно.
– Мам, это Денис, – сказала она. – Мой молодой человек. Привыкай.
Привыкай. Чужой мужчина на моей кухне, в моей квартире, ест мой хлеб, пьёт из моей чашки. Я в халате, невыспавшаяся, тёмные круги под глазами. И мне говорят «привыкай».
– Он ночевал? – спросила я.
– Да, – ответила Кристина. – Я взрослая. Мне восемнадцать. Я имею право.
Я смотрела на Дениса. Он жевал медленнее. Почувствовал, что что-то не так. Хороший инстинкт у парня.
– Здравствуйте, – сказала я ему. – Приятного аппетита.
И ушла к себе. Закрыла дверь. Села на кровать. Руки сложила на груди — привычка, которую не могу отучить. Защитная поза. Бухгалтер в обороне.
Я просидела десять минут. Потом встала. Открыла ноутбук. И начала печатать.
Я бухгалтер. Я умею составлять документы. Акты, счета, накладные, договоры — четырнадцать лет каждый день. Руки сами знают, куда ставить реквизиты.
Документ назывался: «Счёт на оплату. Аренда жилого помещения».
Арендодатель: Людмила Сергеевна Маркова. Арендатор: Кристина Игоревна Маркова.
Объект аренды: комната 14 кв. м. в двухкомнатной квартире по адресу [наш адрес].
Стоимость аренды: 15 000 руб./мес.
В стоимость включено: проживание, коммунальные платежи (пропорционально), Wi-Fi, пользование стиральной машиной, пользование кухней, уборка мест общего пользования.
Не включено: питание, средства гигиены, личные расходы.
Условия: оплата до пятого числа каждого месяца. При просрочке более пятнадцати дней — арендодатель вправе расторгнуть договор.
Внизу я поставила дату, подпись, и для полноты — печать нашего ООО. Не потому что так положено. Потому что я бухгалтер. И если делать — то по-настоящему.
Распечатала на принтере. Два экземпляра.
Вышла в коридор. Кристина и Денис были на кухне — мыли посуду. Вернее, Кристина мыла. Денис стоял рядом. Первый раз за два месяца — Кристина мыла посуду.
Я подошла к двери её комнаты. Табличка «НЕ ВХОДИТЬ» висела ровно, на гвоздике. Я достала из кармана второй лист. Прикрепила рядом. Скотч — прозрачный, аккуратный. Как в офисе.
Счёт висел рядом с табличкой. «НЕ ВХОДИТЬ» — слева. «Счёт на оплату. 15 000 руб./мес.» — справа.
Кристина вышла из кухни. Денис — за ней. Она увидела лист на двери. Подошла. Прочитала. Перечитала.
– Это что? – спросила она.
– Счёт, – ответила я. – За аренду. Пятнадцать тысяч в месяц. Рыночная цена за комнату в нашем районе. Я проверила на «Циане».
Денис стоял за её спиной. Я видела, как он читает через её плечо. Глаза бегали по строчкам.
– Мам, ты серьёзно? – Кристина повернулась ко мне.
– Абсолютно. Ты взрослая. Ты мне это говоришь каждый день. Взрослые платят за жильё. За еду. За свет, воду, интернет. Ты хочешь личное пространство — вот, пожалуйста. За пятнадцать тысяч.
– У меня нет денег!
– Я знаю. Поэтому ты либо находишь работу — либо ищешь жильё дешевле. Но бесплатно взрослые не живут. Нигде.
– Мам, я студентка!
– Дима, сын Оксаны, тоже студент. Работает три смены в неделю. Двадцать две тысячи. Десять отдаёт маме.
Кристина стояла, прижав руки к бокам. Ногти — бежевые, длинные. Четыре пятьсот. С моей карты. Не с её.
– Ты не можешь, – сказала она. – Я твоя дочь. Ты обязана.
– Я была обязана до восемнадцати. По закону. С восемнадцати — нет. Ты сама это сказала. «Мне восемнадцать. Я взрослая. Не указывай мне». Вот и не указываю. Выставляю счёт.
Денис сделал шаг назад. Тихо. Я заметила — он потянулся к кроссовкам. Парень с хорошим инстинктом.
Кристина посмотрела на меня. Потом на счёт. Потом на Дениса, который уже завязывал шнурки.
– Ты меня унижаешь, – сказала она. Голос дрожал. – При моём парне. Ты специально.
– Я не специально. Я бухгалтер. Я выставляю счета. Это моя работа. Хочешь — обсудим условия. Хочешь — договоримся о скидке. Но бесплатно — всё. С сегодняшнего дня.
Денис обулся. Кивнул мне: «До свидания». Вышел. Тихо, без хлопанья дверью. Умный мальчик.
Кристина ушла в комнату. Закрыла дверь. Табличка «НЕ ВХОДИТЬ» и счёт на пятнадцать тысяч — рядом, на одной двери. Я стояла в коридоре и смотрела на них.
Руки — скрещены на груди. Защитная поза. Бухгалтер после боя.
Вечером Кристина не вышла к ужину. Я поела одна. Вымыла посуду — свою. Её тарелку оставила в шкафу.
На следующий день она вышла утром. Молча. Налила себе чай. Посмотрела на меня.
– Десять, – сказала она.
– Что?
– Десять тысяч. Не пятнадцать. Я найду работу. Но десять. И не при Денисе больше.
Я смотрела на неё. Восемнадцать лет. Наращённые ногти. Наушники на шее. Глаза — мокрые. Не красные, но мокрые.
– Десять, – повторила я. – И посуду — каждый день. И карту мою — отвяжи.
Она кивнула. Ушла. Дверь закрылась. Тихо.
Я села за стол. Допила свой чай. Руки тряслись. Мелко, почти незаметно. Я убрала их под стол, чтобы не видеть.
Прошло полтора года. Кристина работает. Администратор в кофейне, три смены в неделю, двадцать две тысячи. Как Дима, Оксанин. Совпадение. Или нет.
Платит мне десять тысяч в месяц. Переводит пятого числа, как в счёте. Ни разу не просрочила. Бухгалтерская дочь — не опаздывает с платежами.
Посуду моет. Через раз, но моет. Табличку «НЕ ВХОДИТЬ» сняла — в декабре, молча, без объявлений. Гвоздик остался. Дырка в двери.
Ногти наращивает на свои. Реже — раз в месяц, не в три недели. Доставку заказывает на свою карту. Она завела свою — студенческую, с кешбэком. Как взрослая.
Дениса бросила. Через месяц после «счёта». Он сказал ей: «Твоя мать — психопатка». Кристина ответила: «Она бухгалтер. Это хуже». Она мне рассказала — вечером, на кухне, за чаем. Мы обе засмеялись. Первый раз за три месяца — засмеялись вместе.
Но Кристина не забыла. При каждой ссоре — а они случаются, мы же мать и дочь — она говорит одно: «Ты мне счёт выставила. При Денисе. На двери. Я это не забуду».
И я не знаю — что я сделала. Воспитала? Научила? Или сломала что-то между нами, что уже не склеить? Может, надо было по-другому. Без счёта. Без скотча на двери. Без цифр при постороннем мальчике.
Может, надо было просто поговорить. Сесть, обнять, сказать: «Кристин, мне тяжело. Помоги». Может, она бы услышала. А может — нет. Два месяца я говорила. Просила. Показывала. Она отвечала «мелочи» и закрывала дверь.