Телефон зазвонил в пять двадцать. Суббота. Единственный выходной за неделю. Я выдернул руку из-под одеяла и посмотрел на экран. «Г.П.» — так у меня записана тёща. Галина Павловна.
– Русланчик, ты собираешься? Через сорок минут надо выезжать, а то к семи всё разберут!
Глаза не открывались. Левый слипся, правый горел — сухость, недосып, рабочая неделя в пятьдесят пять часов. Я автомеханик. Подъёмники, ямы, масло, железо. С восьми утра до семи вечера, понедельник — пятница. Иногда по воскресеньям, если срочный заказ.
Суббота — единственный день, когда можно не ставить будильник. Теоретически.
– Еду, – сказал я хрипло. – Через двадцать минут.
Надя рядом перевернулась, натянула одеяло на голову. Она медсестра, вчера была ночная смена, пришла в три. Даже не проснулась от звонка.
Я встал. Умылся. Руки в разводах от масла — не отмываются до конца, сколько ни три. Натянул джинсы, куртку. Вышел.
Семь лет я вожу тёщу на рынок. Каждую субботу. Четырнадцать километров в одну сторону. Подъезжаю к её дому к шести, гружу тележку в багажник — клеёнчатую, на колёсиках, с цветочным узором. Еду на рынок. Жду на парковке два-три часа, пока она ходит между рядами, щупает помидоры, торгуется за пучок укропа. Потом везу обратно. Поднимаю сумки на четвёртый этаж — лифта нет. Четыре пролёта, три-четыре пакета по семь-восемь килограммов. Спускаюсь, еду домой. К десяти — если повезёт. К одиннадцати — если не повезёт.
Суббота закончилась, не начавшись.
Я подъехал к её подъезду в пять пятьдесят. Галина Павловна уже стояла внизу. Платок под подбородком, куртка застёгнута доверху, тележка у ног. Увидела машину — постучала по капоту ладонью, как по лошади.
– Давай, давай, опаздываем!
Загрузились. Поехали. Она сидела сзади и рассказывала, что «на прошлой неделе картошка была по тридцать два, а сегодня, говорят, по тридцать пять, это ж кошмар». Я кивал. Четырнадцать километров кивал.
На рынке я встал на парковке. Заглушил двигатель. Опустил спинку кресла. Попробовал уснуть. Не получилось — холодно, в машине без печки быстро выстывает, а гонять мотор два часа — бензин.
Через два часа сорок минут она появилась. Тележка набита, в руках ещё два пакета. Я вышел, загрузил всё. Она села и начала перечислять:
– Помидоры — по тридцать четыре, отстояла очередь, зато дешевле. Творог — двести за кило, у Зинки, она мне всегда свежий оставляет. Курица — триста десять, но я взяла две, потому что...
Я слушал. Четырнадцать километров обратно. Потом — четыре пролёта вверх. Три ходки. Колени гудели. Спина — та, которая одиннадцать часов в день под машинами — хрустнула на третьем пролёте.
– Спасибо, Русланчик! – крикнула она сверху. – В следующую субботу пораньше, ладно? В пять тридцать! Там привозят свежую рыбу к шести!
Пять тридцать. Ещё раньше.
Я сел в машину. Закрыл глаза. Руки на руле, пальцы разжались сами. Мозоли от гаечных ключей, мозоли от сумок. Десять утра, суббота, и я уже хочу, чтобы этот день закончился.
Приехал домой. Надя проснулась, сидела на кухне с кофе.
– Маму отвёз?
– Да.
– Устал?
– Как всегда.
Она кивнула. Отпила кофе. И сказала то, что говорила каждую субботу:
– Ну потерпи. Это же мама.
Я стоял в дверях и смотрел на жену. Потерпи. Семь лет — потерпи. Триста с лишним суббот — потерпи. Ладно.
Лёг на диван. Закрыл глаза. Проснулся в час дня — полдня потеряно. Вторая половина субботы — стирка, магазин, готовка на неделю. Выходной.
Через неделю, в среду, я зашёл в приложение такси. Набрал маршрут: от дома тёщи до рынка. Время — шесть утра, суббота.
Триста восемьдесят рублей. Экономом. Четыреста двадцать — комфортом.
Триста восемьдесят рублей. Именно столько стоит мой сон, моя спина и моя суббота. Три купюры и горсть монет.
Вечером позвонил тёще.
– Галина Павловна, я вот что хотел спросить. Может, вы такси на рынок вызовете? Четыреста рублей, пятнадцать минут — и там. Я по субботам не высыпаюсь, на работе тяжело потом.
Пауза. Секунда. Две. Три.
– Такси? – переспросила она так, будто я предложил ей лететь на Марс. – Четыреста рублей? Каждую неделю? Русланчик, ты с ума сошёл? Тысяча шестьсот в месяц на такси! Зачем мне платить, если зять есть?
Я сжал телефон. Зачем платить, если зять есть. Вот так. Прямым текстом.
– Галина Павловна, я у вас не таксист. Я ваш зять. И у меня один выходной в неделю.
– Вот именно! Зять! А зять должен помогать! В наше время зятья и дрова кололи, и крышу крыли, и матери жены слова поперёк не говорили! А ты — четыреста рублей ему жалко! Не ему даже — мне жалко! Мне, пенсионерке!
Пенсия у Галины Павловны — двадцать две тысячи. Плюс подработка — вяжет на заказ. Ещё тысяч десять-двенадцать. Тридцать две тысячи. Одна, в однушке, коммуналка — четыре тысячи. Четыреста рублей на такси — это стоимость того пучка укропа, за который она торгуется двадцать минут.
Но зять — бесплатно. Потому что зять.
– Ладно, – сказал я. – В субботу заеду.
Положил трубку. Надя стояла в дверях кухни, слышала.
– Руслан, ну что ты опять? Ей тяжело одной. Такси она не будет вызывать — ты же знаешь. Для неё это — расточительство.
– А моё время — не расточительство?
– Ты же мужчина. Потерпи.
Потерпи. Опять.
Я вышел на балкон. Февраль, минус двенадцать, воздух сухой, в горле запершило. Стоял и считал. Семь лет. Пятьдесят две субботы в году — минус отпуск, минус болезни. Примерно сорок шесть поездок в год. За семь лет — триста двадцать две поездки. По четыреста рублей такси — сто двадцать восемь тысяч восемьсот. Столько я сэкономил Галине Павловне. Бесплатно. Своей спиной и своим сном.
Сто двадцать восемь тысяч. За эти деньги можно купить новую стиральную машину, холодильник и ещё на полгода укропа останется.
Пальцы замёрзли. Я вернулся в квартиру. Надя уже легла. Лёг рядом. Смотрел в потолок. Завтра — пятница. Послезавтра — суббота. Будильник на пять двадцать.
В следующую субботу случилось то, из-за чего я вообще всё это затеял.
Галина Павловна позвонила в пятницу вечером. Я только вернулся с работы, ноги гудели, поясница — как деревянная. Одиннадцать часов под машинами.
– Русланчик, завтра пораньше, ладно? В пять сорок. Рыбу привезут свежую, к шести разберут.
Пять сорок. Это значит — встать в пять. Пока умоюсь, оденусь, дойду до машины, прогрею. Двадцать минут до тёщи. В пять сорок — у подъезда.
– Хорошо, – сказал я.
Встал в пять. Тёмное февральское утро, фонари горят жёлтым, тротуар в ледяных разводах. Сел в машину. Прогрел. Поехал.
Забрал тёщу. Она села, тележка в багажнике, платок, куртка. Поехали. Четырнадцать километров, в шесть утра, по городу, который ещё спит.
На рынке высадил. Заглушил мотор. Откинул кресло. Уснул.
Проснулся от стука в окно. Тёща. Тележка полная. Два часа пятнадцать минут — быстрее обычного. Загрузил, сел за руль. Поехали обратно.
На четвёртом километре я моргнул. И не открыл глаза.
Секунда. Может, две. Машина вильнула вправо. Колесо зацепило бордюр. Я дёрнулся, вывернул руль. Столб мелькнул в метре от капота.
Тёща сзади:
– Руслан! Ты что, пьяный? Дорогу не видишь? Я тебе сколько раз говорила — аккуратнее!
Я стоял на обочине. Руки на руле, пальцы белые. Сердце — в горле. Рядом — столб. Бетонный, с трещиной. В метре. Один метр.
– Я не пьяный. Я не выспался. Потому что в пять утра встаю каждую субботу, чтобы отвезти вас на рынок.
– Ну так ложись раньше! Что за отговорки! Мужик, а ноет!
Я молчал. Завёл машину. Довёз. Поднял сумки. Четыре пролёта. Три ходки. Колени, спина, пальцы.
Вышел на улицу. Сел в машину. И сидел минут пятнадцать, не заводя мотор. Лоб на руле. Глаза закрыты.
Один метр до столба. С тёщей в салоне. С полной тележкой помидоров и творога.
Я мог нас убить. Из-за того, что Галине Павловне жалко четыреста рублей на такси.
Приехал домой. Надя не спала — ждала.
– Что случилось? На тебе лица нет.
– Я чуть в столб не въехал. Уснул за рулём. На секунду.
Она побледнела.
– Господи, Руслан...
– Надя, я больше не могу. Семь лет, каждую субботу. Я не высыпаюсь. Я засыпаю за рулём. Я чуть не убил нас обоих.
Надя села. Руки сложила на коленях. Молчала долго.
– Я поговорю с мамой, – сказала она наконец.
– Ты говоришь это каждый раз. И ничего не меняется.
– Ну а что ты предлагаешь?
Я посмотрел на неё. На свои руки — в масле, с мозолями, с содранной кожей на костяшках. На красные глаза в зеркале прихожей.
– Я предлагаю тариф.
– Какой тариф?
– Люкс. Пятьсот рублей за поездку. Подача, ожидание, разгрузка, подъём на четвёртый этаж. Дешевле, чем у Толика.
Надя моргнула.
– У какого Толика?
– У соседа вашей мамы. Она и его просила возить. Толик сказал — триста рублей. Она отказалась. Потому что зять — бесплатно. А сосед — платно.
Надя открыла рот и закрыла. Потом встала и ушла в спальню.
Я остался на кухне. Налил себе чай. Руки тряслись — мелко, почти незаметно, но чашка позвякивала о блюдце. Столб стоял перед глазами. Бетонный, с трещиной. Метр.
В воскресенье я позвонил тёще.
– Галина Павловна, с этой субботы поездка на рынок — пятьсот рублей. Подача, ожидание, доставка до квартиры. Или можете вызвать такси — четыреста. Без ожидания и подъёма, но дешевле.
Тишина. Я считал секунды. Пять, шесть, семь.
– Ты шутишь?
– Нет. Я чуть в столб не врезался в субботу. Уснул за рулём. Мне нужен выходной. Если вы хотите, чтобы я возил — пятьсот рублей. Если нет — такси.
– Ты... ты с матери жены деньги берёшь? – Голос поднялся. – Ты совсем обнаглел? Ты мне В ЗЯТЬЯ пришёл! Ты ОБЯЗАН!
– Я вам не обязан, Галина Павловна. Я семь лет вожу вас бесплатно. Каждую субботу. Сэкономил вам больше ста тысяч на такси. Бесплатно. И чуть не угробил нас обоих. Пятьсот рублей или такси. Других вариантов нет.
Она бросила трубку.
Через десять минут позвонила Надя — с работы, из больницы, между сменами.
– Руслан, мама в истерике. Ты что ей сказал?
– Правду. Пятьсот рублей или такси.
– Ты не можешь брать с мамы деньги!
– Могу. Толик берёт по триста — и она не возмущается. А я семь лет бесплатно — и я обнаглел?
Надя молчала. Потом:
– Мы поговорим вечером.
Положила трубку.
Я вышел на балкон. Воздух холодный, лёгкие обожгло. Стоял и ждал — чего-то. Скандала, ультиматума, развода. Чего угодно. Но внутри было ясно: в следующую субботу в пять утра я не встану. Не сяду в машину. Не поеду за тележкой с цветочным узором. Не буду засыпать на парковке. Не буду рисковать жизнью за бесплатно.
Хватит.
Субботу я проспал до восьми. Впервые за семь лет — будильник не звонил. Лежал и слушал тишину. Надя дышала рядом, за окном — птицы, машины, обычное утро.
Галина Павловна не позвонила. Но и на рынок, видимо, не поехала — или нашла другой способ. Я не спрашивал.
Через десять дней — семейный обед у нас. Пришли Надины родственники: тётя Валя с мужем, двоюродная сестра Надежда с дочкой. И Галина Павловна. Приехала на автобусе — демонстративно.
– Добиралась полтора часа! – заявила она с порога, снимая платок. – Два автобуса, пересадка! А раньше зять довозил — пятнадцать минут!
Я принимал пальто, расставлял стулья. Молчал.
Сели за стол. Я наготовил: борщ, котлеты, салат. Галина Павловна попробовала борщ, кивнула — вкусно, — но тут же повернулась к тёте Вале:
– Валь, представляешь, мой зять с меня деньги берёт. Чтобы на рынок отвезти. Мать жены! Пятьсот рублей! Как таксист!
Тётя Валя подняла брови. Посмотрела на меня. Муж тёти Вали — Борис Петрович — перестал жевать.
Надя рядом со мной напряглась. Я почувствовал, как её нога под столом прижалась к моей — то ли поддержка, то ли «молчи».
– Галина Павловна, – сказал я. Голос ровный. – Можно я расскажу свою версию?
– Рассказывай, рассказывай! – Она махнула рукой. – Посмотрим, что ты скажешь!
Я достал телефон. Открыл заметки. Калькулятор.
– Семь лет. Каждая суббота. Минус отпуска, минус болезни — примерно триста двадцать поездок. Каждая поездка — четырнадцать километров в одну сторону, двадцать восемь туда-обратно. Плюс ожидание на рынке — два-три часа. Плюс подъём на четвёртый этаж без лифта — три-четыре ходки с сумками. Итого на одну поездку — четыре-пять часов моего единственного выходного дня.
Тётя Валя перестала есть.
– Триста двадцать поездок по четыреста рублей такси — это сто двадцать восемь тысяч рублей. Столько я сэкономил Галине Павловне. За семь лет. Бесплатно.
– Русланчик, ну ты... – начала тёща.
– Подождите. Триста двадцать поездок по пять часов — это тысяча шестьсот часов. Тысяча шестьсот часов моих суббот. Шестьдесят семь суток. Два месяца жизни. Без сна, без отдыха, без выходных. Бесплатно.
Борис Петрович присвистнул.
– Месяц назад, – я говорил ровно, но внутри гудело, – я уснул за рулём. На секунду. Машину бросило к столбу. Метр. Один метр — и столб. С Галиной Павловной в салоне. Потому что мне не дают выспаться в единственный выходной.
Тёща побледнела. Это она не знала. Или знала — но не думала, что я скажу вслух.
– И после семи лет бесплатного такси — с ожиданием, с грузчиком, с риском для жизни — пятьсот рублей за поездку. Это жадность?
Тишина за столом. Тётя Валя смотрела на Галину Павловну. Борис Петрович вертел вилку. Двоюродная Надежда прижала дочку к себе — ребёнок, понятно, ничего не понял, но атмосферу почуял.
Галина Павловна смотрела в тарелку. Борщ остывал. Платок сбился, она не поправляла.
– Я тебя кормила! – сказала она тихо. – Пирожки пекла! Каждый раз — с собой давала!
– Пирожки, – повторил я. – За семь лет — допустим, триста двадцать раз по два пирожка. Шестьсот сорок пирожков. По десять рублей себестоимость — шесть тысяч четыреста. Против ста двадцати восьми тысяч. Галина Павловна, вы в плюсе.
Борис Петрович хмыкнул. Тётя Валя ткнула его локтем — не смейся.
Надя рядом молчала. Я боялся посмотреть на неё. Но чувствовал — она не злится. Она просто не знает, на чьей она стороне.
Галина Павловна встала. Положила ложку.
– Надя, поедем. Мне здесь делать нечего. Зять мне счёт выставляет — как в ресторане.
– Мам, сядь, – сказала Надя негромко.
Тёща села. Но не ела больше. Сидела прямо, смотрела в стену. Тележка — та самая, клеёнчатая, с цветочным узором — стояла в коридоре у двери. Она привезла в ней банку огурцов и компот — «для семьи».
Гости разошлись через час. Борис Петрович на выходе пожал мне руку и сказал:
– Моя бы так попросила — я бы на третьей неделе взбунтовался. Ты семь лет, мужик. Семь.
Тётя Валя промолчала. Но посмотрела — с пониманием.
Галина Павловна уехала на автобусе. Надя помогла ей до остановки. Вернулась через двадцать минут.
– Ты доволен? – спросила она с порога.
– Нет.
– Тогда зачем при всех?
– Потому что она при всех сказала, что я жадный. И я при всех ответил. Цифрами.
Надя села на табуретку в коридоре. Развязала шнурки. Медленно, петля за петлёй.
– Она плакала, – сказала Надя. – На остановке. Тихо, чтобы я не видела. Но я видела.
Внутри ёкнуло. Не жалость — совесть. Маленькая, колючая, где-то между рёбрами.
– Я не хотел, чтобы она плакала, – сказал я. – Я хотел, чтобы она перестала звонить мне в пять утра по субботам.
Надя встала и ушла в спальню. Дверь не хлопнула. Просто закрылась. Тихо.
Я собрал со стола. Вымыл посуду. Убрал борщ в контейнер. Поставил тележку с огурцами и компотом к стене — завтра разберу.
Сел на кухне. За окном темнело. Суббота заканчивалась. Тихая. Первая тихая суббота за семь лет.
Прошёл месяц. Галина Павловна ездит на рынок с Толиком. За триста рублей. Каждую субботу, к шести утра. Толик не жалуется — для него это работа, деньги, маршрут. Не обязанность.
Мне тёща не звонит. Наде говорит, что я «торгаш и не мужик». Что «в их время зятья были другие». Что «она дочь неправильно воспитала, раз та такого выбрала».
Надя молчит. Не защищает ни меня, ни мать. Приходит с работы, ужинает, ложится. Между нами — вежливость. Та вежливость, за которой пустота.
Зато по субботам я сплю до девяти. Глаза перестали гореть через две недели. Спина — через три. Руки больше не трясутся, когда держу чашку.
Вчера Галина Павловна прислала Наде фото с рынка — корзинка с клубникой, ранняя, тепличная. Подпись: «Толик довёз, умница. Не то что некоторые». Надя показала мне. Молча. Я молча посмотрел — и молча вернул ей телефон.
Пирожки она больше не передаёт.
Иногда по субботам, когда просыпаюсь в девять и лежу в тишине, думаю — может, не надо было при родне. Может, хватило бы просто отказаться. Без калькулятора, без цифр, без пирожковой арифметики. Может, пожилая женщина заслуживала мягче.
А потом вспоминаю столб. Бетонный, с трещиной. Метр от капота. И её голос сзади: «Ты что, пьяный?»