Окна в палате выходили на северную сторону, и даже в мае здесь было сыровато. Лена поправила сползший с плеча воротник больничной пижамы и уставилась в телефон. На счет упало 398 тысяч.
Декретные. Наконец-то.
Она представила, как купит на эти деньги новорожденной дочке кроватку нормальную, с маятником. Как закажет на маркетплейсе пачку подгузников и большой запас одноразовых пелёнок. Может, даже хватит на стерилизатор для бутылочек и нормальный молокоотсос, а не тот, который ей дала подруга и который работает через раз.
Лена написала мужу: «Дима, пришли деньги, сегодня переведу на общий счёт».
Дима ответил быстро: «Ок, вечером заберу тебя».
Она закрыла глаза и улыбнулась. Через два дня её выписывают.
Ничто не предвещало.
Дома пахло щами и ещё чем-то неуловимо чужим. Елена Ивановна стояла у плиты, помешивая половником в кастрюле, и даже не обернулась на скрип двери.
— Присаживайся, — сказала она тоном, каким обычно говорят «отойди». — Димка на работе, Вероника спит.
Лена хотела возразить, что она вообще-то хозяйка здесь, а не гостья, но промолчала. Жить временно пришлось у свекрови: их с Димой двушку срочно продали, чтобы закрыть кредиты мужа, набранные когда-то до свадьбы на бизнес, который прогорел. Снимать жильё в ипотеку не давали, копили на первый взнос. А тут роды. Свекровь предложила: «Поживите пока у меня, потом разъедетесь».
Лена тогда подумала: «Хорошо, что есть родня». Глупая.
Она села на табурет и машинально потёрла поясницу. Швы после кесарева ещё ныли.
— В общем, так, — свекровь выключила газ и повернулась, вытирая руки о передник. — У меня к тебе разговор серьёзный.
Лена подняла глаза.
— Ты получила декретные. Триста восемьдесят тысяч.
Отчество Елены Ивановны Лена не использовала уже месяц. Мамой свекровь называть запретила: «Я тебе не родная». По имени-отчеству было слишком официально, получалось «вы». Но и на «ты» перейти не позволяла дистанция. Так и жили: никак.
— Получила, — осторожно ответила Лена.
— Вот и ладненько. Деньги эти ты мне отдашь.
В кухне повисла тишина. Где-то за стеной закряхтела во сне Вероника. Лена сглотнула.
— Простите, зачем?
Елена Ивановна тяжело вздохнула, как учительница, уставшая объяснять таблицу умножения двоечнице.
— Затем, что вы тут живёте. За коммуналку я плачу, за свет, за воду. За Веронику памперсы мы купили, коляску я из своего кармана взяла, пока ты в больнице валялась. Димка зарплату всю приносит, а у меня пенсия — двенадцать тысяч. Я не нанималась вас содержать.
— Но Дима отдаёт вам деньги, — тихо сказала Лена. — Всю зарплату. Вы сами сказали, что так будет справедливо, пока мы живём у вас. Мы даже на еду не тратим.
Свекровь поджала губы.
— Димкиных денег едва хватает. Ты, Лена, может, не в курсе, но мужик должен кормить семью, а у него этих обязанностей теперь двое: ты с ребёнком и я, старая мать. Ему тяжело. А ты сидишь дома, в декрете, получаешь огромные деньги от государства — и молчишь.
— Это не огромные деньги, — Лена почувствовала, как горит лицо. — Это пособие по беременности и родам. Оно рассчитано на то, чтобы я могла купить ребёнку необходимое в первые месяцы.
— Необходимое я уже купила. Коляска, кроватка, пеленальный столик — всё есть. Так что необходимое у вас закрыто. А ты должна вносить вклад.
— Я планировала купить…
— Ты ничего не планировала. Ты вообще не работаешь. Пока Дима вкалывает с утра до ночи, ты сидишь здесь. Декретные — это не твои деньги. Это помощь семье. А семья сейчас — я. Так что отдашь мне, а я уже распределю.
Лена молчала. В груди нарастало что-то горячее и липкое. Она вспомнила, как покупала коляску. Свекровь действительно сходила в магазин, выбрала самую дешёвую модель, прозрачно намекнула Лене на перевод. Лена перевела. Свои, накопленные ещё до декрета. Двадцать две тысячи.
Кроватку — да, старую, с рук — свекровь взяла у соседки за пятьсот рублей, покрасила сама и поставила в углу.
— Я подумаю, — выдавила Лена.
— Думай быстрее. И вот ещё что. — Елена Ивановна подошла ближе. — Ты у нас умная, в институт поступила, а теперь сидишь дома и требуешь мои деньги? Это я, между прочим, сына растила одна, на трёх работах пахала, ни копейки ни у кого не просила. А ты просидишь три года у мужа на шее и ещё считаешь, что тебе всё должны.
Лена встала. Швы дёрнуло болью.
— Я не считаю, что мне должны.
— Тогда отдай деньги.
— Я отдам, — сказала Лена. — Когда куплю всё, что нужно ребёнку. Остатки — отдам.
Свекровь посмотрела на неё так, будто Лена предложила украсть эти деньги и сбежать в Монголию.
— Значит, не договорились.
Она выключила свет на кухне и ушла в свою комнату.
Вечером пришёл Дима.
Лена ждала его в спальне, укачивая Веронику. Свекровь, демонстративно игнорируя невестку, гремела посудой.
— Мам, я есть хочу, — крикнул Дима из коридора.
— Суп на плите.
Лена слышала, как муж накладывает себе еду, как звенит ложка о край тарелки. Она вышла, оставив спящую дочь в кроватке.
— Дима, нам нужно поговорить.
Он поднял усталые глаза. Сорок восемь часов без нормального сна, две смены подряд. В руке кусок хлеба.
— Что случилось?
— Твоя мама требует, чтобы я отдала ей декретные.
Дима перестал жевать. Посмотрел на Лену, потом в сторону комнаты матери.
— Она сказала, что вы живёте за её счёт, — тихо сказала Лена. — Что твоей зарплаты едва хватает. Что я должна вносить вклад.
— Лен, она пожилой человек, — осторожно начал Дима. — Ей сложно. У неё пенсия маленькая. Она привыкла, что всё под контролем.
— А у меня ребёнок, Дима. Ей три недели. Мне нужно купить ей вещи. Мне нужен новый матрас в кроватку, потому что тот, который от соседки, продавленный. Мне нужен стерилизатор, потому что кипятить бутылочки в кастрюле — это негигиенично. Мне нужна нормальная прогулочная коляска, а не эта трость, которую мама взяла, потому что она дешёвая, но ребёнку в ней неудобно лежать.
— Я заработаю, — устало сказал Дима. — Потерпи немного. Сейчас разгребём долги, я выйду на вторую работу.
— Ты и так работаешь сутками. Когда ты видел дочку? Пять минут утром, десять вечером?
Дима промолчал.
— Ты считаешь, я должна отдать деньги? — спросила Лена в упор.
— Я… не знаю. Лен, поставь себя на её место. Она одна, привыкла всем управлять. Может, ну её, отдай триста тысяч, и мы спокойно поживём пару месяцев? Купим потом, что надо.
Лена смотрела на мужа и чувствовала, как внутри опускается тяжёлый, холодный камень.
— Ты правда считаешь, что это нормально?
Дима отвёл глаза.
— Я считаю, что мы должны жить дружно.
— Дружно? — Лена усмехнулась. — Дружно — это когда не отбирают последнее.
Она развернулась и ушла в спальню.
Ночь не спала.
Лежала, смотрела в потолок, слушала сопение дочки и шаги свекрови за стеной. Та тоже не спала — ходила, скрипела половицами, будто ждала, что Лена выйдет и скажет: «Я согласна».
В три часа ночи Лена взяла телефон, открыла банк и долго смотрела на цифру остатка.
Триста девяносто восемь тысяч. Её страх, её безопасность. Выход из финансовой петли.
Она вспомнила, как три года назад пришла в эту квартиру впервые. Дима тогда сказал: «Мама немного строгая, но она хорошая». Лена поверила.
Вспомнила, как на свадьбе свекровь пила шампанское и сказала тост: «Береги моего сына». Не «берегите друг друга». Береги моего сына.
Вспомнила, как покупали билеты в роддом. Дима был на смене, свекровь поехала с ней. В машине молчала всю дорогу, а на прощание сказала: «Рожай быстро, у меня ещё очереди в сбербанке».
Лена закрыла глаза. Ей было двадцать шесть лет, а чувствовала она себя провинившейся школьницей.
Перелом наступил через два дня.
Лена решила: хватит. Она позвонила в банк и перевела сорок тысяч на карту подруги Кати. Та давно просила занять на операцию матери. Лена откладывала, а сейчас вдруг поняла: отдать чужим людям легче, чем отдать, тем, кто считает, что ты и так у них в долгу.
Она написала Кате: «Деньги пришли, не благодари, отдашь, когда сможешь».
Ответ пришёл через минуту: «Ленка, ты ангел. Маму завтра кладут в больницу».
В тот же вечер свекровь устроила скандал.
— Я всё знаю! — закричала она с порога, влетая в спальню без стука. — Ты перевела деньги какой-то левой бабе! Ты решила надо мной посмеяться?
Лена стояла у кроватки, прикрывая рукой спящую Веронику.
— Это мои деньги. Я имею право распоряжаться ими, как хочу.
— Твои? — голос свекрови сорвался на визг. — Да если бы не мой сын, ты бы на улице с этими деньгами ночевала! Я тебя пустила в дом, кормлю тебя, терплю твои вечные недовольства, а ты смеешь говорить — мои?
Дима стоял в дверях, бледный.
— Мам, успокойся.
— Не успокаивай меня! — она ткнула пальцем в Лену. — Я вижу, что ты за человек. Ты думаешь только о себе. Ребёнок тебе нужен был, чтобы на шею сесть. Ты работать не хочешь, ты хочешь сидеть дома и тратить государственные деньги на подружек.
Лена медленно выпрямилась.
— Елена Ивановна. Я работала пять лет. Бухгалтером в строительной компании. Ушла в декрет на седьмом месяце. До этого ни дня не сидела без работы. Декретные — это не подарок. Это мои страховые взносы, которые работодатель платил с моей зарплаты. Это я заработала.
Свекровь замерла.
— А пенсия у тебя, — продолжала Лена, — двенадцать тысяч. Потому что ты тридцать лет проработала продавцом и получала зарплату в конверте. Ты не платила налоги. А я платила. И сейчас эти деньги — моя компенсация за то, что я не могу работать, потому что ухаживаю за твоей внучкой. За твоей, Елена Ивановна.
В комнате стало тихо. Дима смотрел на жену так, будто видел её впервые.
— Я не буду тебе их отдавать, — сказала Лена. — Не сегодня, не завтра, никогда. Если хочешь, чтобы мы съехали — мы съедем. Я найму адвоката и подам на алименты. Дима будет платить. Мы будем снимать комнату. Но эти деньги останутся у меня.
Она говорила спокойно, и от этого спокойствия было страшнее, чем от крика.
Свекровь открыла рот и закрыла. Развернулась и вышла.
Дима остался стоять.
— Лен, — сказал он хрипло. — Я не знал.
— Что ты не знал? — устало спросила она.
— Что мама… что так. Я думал, вы договоритесь. Думал, это мелочь.
— Мелочь, — повторила Лена. — Для тебя — мелочь. А для меня — возможность чувствовать себя человеком, а не приживалкой.
Она подошла к кроватке, поправила одеяльце.
— Я люблю тебя, Дима. Но я устала быть удобной.
Дима ушёл на кухню. Лена слышала, как они с матерью говорят вполголоса. Свекровь всхлипывала. Дима что-то глухо отвечал.
Через час он вернулся.
— Я договорился с мужиками на стройке, — сказал он. — Буду брать подработки по выходным. Через три месяца снимем квартиру. Маленькую, но свою.
Лена молчала.
— Я тебя подвёл, — сказал Дима. — Везде подвёл. И с деньгами, и с мамой. Прости.
Она смотрела на него и видела усталого, запутавшегося мужика, который привык, что всё решается само или мамой.
— Ты можешь сейчас пойти и сказать ей, что мы уедем? — спросила Лена. — Не через три месяца. Завтра.
Дима помолчал.
— Скажу.
Они съехали через четыре дня.
Сняли однокомнатную квартиру на окраине, с убитым ремонтом и газовой колонкой, которая грохотала как трактор. Но это было их.
В день переезда Лена купила новую кроватку. Не самую дорогую, но с нормальным матрасом и бельём, которое пахло не чужой жизнью, а просто хлопком.
Она распаковала вещи, посадила Веронику в шезлонг и открыла банк.
На счету оставалось триста пятьдесят тысяч.
Свекровь больше не звонила. Дима приезжал с работы, ужинал, играл с дочкой. Однажды он сказал:
— Мама спрашивала про Веронику.
— И что ты ответил?
— Сказал, что у нас всё хорошо. Что мы справляемся.
Лена кивнула.
Через неделю пришло сообщение от Елены Ивановны:
«Декретные твои. Деньги твои. Извини, если что не так. Приезжайте в гости».
Лена долго смотрела на экран. Потом убрала телефон в карман и пошла кормить дочку.
Она не ответила.
Не потому, что злилась. А потому, что внутри впервые за долгое время было тихо.
Она не проиграла. Она просто перестала быть удобной.
И это чувство стоило любых денег.