В тот августовский вечер Вера впервые за долгое время почувствовала, что земля уходит из-под ног не от горя, а от счастья.
Она сидела на краю родительского дивана, сжимая в пальцах край вязаной салфетки, и ждала подходящего момента.
Родители пили чай с мятой, папа листал телевизионную программу, мама вязала бежевый носок.
— Мам, пап, — голос Веры чуть дрогнул. — Мы с Денисом хотели сказать. Я беременна.
Татьяна Петровна замерла со спицей на весу. Николай Иванович опустил газету. Тишина длилась ровно три секунды, а затем мама расплылась в улыбке, отложила вязание и всплеснула руками.
— Верочка! Господи, дождались! — она подошла, обняла дочь, пахнущую духами. — Ну наконец-то! Пять лет брака, мы уж думали…
— Рано думали, — довольно буркнул отец. — Молодцы. Денис-то как?
— Денис счастлив. Срок уже приличный, четырнадцать недель, мы специально хотели убедиться, что все хорошо…
Дверь в прихожей щелкнула. В прихожей раздался звонкий, с нотками каприза голос Наташи, которая одновременно снимала туфли, говорила по телефону и требовала у мужа Игоря поставить пакеты на пол.
— …нет, я сказала, что не хочу курицу! Игорь, ну почему ты никогда меня не слышишь? Ладно, всё, приехали. Мам!
Наташа влетела в комнату — в бежевом плаще, с пахнущей дорогим кондиционером волной волос, с идеальным маникюром. Она замерла на пороге, увидев объятия матери и сестры.
— Ого, а чего это вы? Праздник какой-то? — Наташа перевела взгляд с заплаканной Веры на сияющую мать. — Вера, ты чего плачешь? Случилось что-то?
— У Веры будет ребёнок, — с гордостью, словно сама собралась рожать, объявила мама. — Ты представляешь, Наташ?
Наташа моргнула. Секунду её лицо сохраняло вежливую улыбку, а затем вдруг расцвело той особенной улыбкой, которая у неё всегда была хитрой, но сейчас показалась Вере почти торжествующей.
— Ой, надо же! — Наташа всплеснула руками. — Какое совпадение! Мам, пап, я вообще-то тоже забежала, чтобы сказать. Мы с Игорем… ну, в общем, я тоже на седьмой неделе.
Тишина мгновенно стала звенящей. Вера почувствовала, как её личная, выстраданная новость, которую она так боязливо вынашивала в себе четырнадцать недель, вдруг стала ненужной.
— Обе? — переспросил отец, снимая очки. — Ну, мать, две внучки сразу у нас будут. Двойной праздник!
Мать уже обнимала Наташу, прижимая младшую дочь к груди так крепко, словно та только что вернулась с войны.
От Веры она отодвинулась легко, просто убрала руки с её плеч и переключила внимание.
— Наташенька, ну как ты? Токсикоз есть? А на каком ты сроке? Ой, седьмая неделя — это самый ответственный момент! Ты витамины пьёшь? Тебе нельзя волноваться, ты слышишь?
Вера сидела, замерев. Наташа, устроившись на диване, уже пила чай с малиновым вареньем, хотя минуту назад клялась, что не голодна.
Она рассказывала, как Игорь каждое утро бегает за свежевыжатым апельсиновым соком, как они уже присмотрели коляску «вот такую, небесно-голубую, но пол мы ещё не знаем», как свекровь подарила ей золотой кулон с ангелочком.
— А у тебя как, Вер? — спросила Наташа, намазывая масло на батон. — Ты уже чувствуешь шевеления?
— Ещё рано, — тихо ответила Вера. — Четырнадцать недель, это только второй триместр.
— Ах да, у тебя же четвертый месяц, — кивнула Наташа с видом знатока. — А я вот уже на седьмой неделе чувствую что-то. Наверное, у меня особенная чувствительность.
Татьяна Петровна закивала, пододвигая к Наташе сахарницу:
— Конечно, все беременности разные. Ты у нас всегда была тонкой натурой, Наташенька. Вера вон покрепче будет, а ты — хрустальная ваза.
Вера сжала губы. Ей было почти тридцать, она старший бухгалтер в крупной сети аптек, вела отчётность на миллионы, а мама говорила о ней «покрепче», словно о картошке, которая хорошо хранится в погребе.
В ту ночь Вера долго не могла уснуть. Денис, узнав о беременности Наташи, искренне обрадовался:
— Ну классно же! Двоюродные братья или сестрёнки погодками будут. Расти вместе.
Он не понимал, что так не понравилось жене. Муж смотрел на вещи прямо: есть факт — две беременности. Два ребёнка. Две радости.
Он не видел, как мамины руки, коснувшись плеча Веры, тут же потянулись к Наташе и не слышал разницы в интонациях: «Верочка, молодец» и «Наташенька, солнышко, как ты себя чувствуешь?».
*****
Сентябрь обернулся бабьим летом. Вера лежала на кушетке в кабинете УЗИ и смотрела на экран, где ворочался ребенок с ритмично бьющимся сердцем. Врач улыбалась:
— Девочка. Здоровая, активная. Все параметры в норме.
Вера вышла из кабинета с мокрыми глазами. В трубке телефона мамин голос был привычно озабоченным:
— Девочка? Ну что же, девочка — это хорошо. А Наташа сегодня на УЗИ ходила, у неё тоже девочка! Представляешь? Сёстры будут. Двойняшки, считай.
— Я первая узнала, — тихо сказала Вера.
— Да-да, конечно. Ты только Наташе не говори пока, она хочет сама всем объявить на семейном ужине в субботу. Сделает сюрприз.
В субботу за ужином Наташа эффектно положила на стол конверт с снимком УЗИ.
Мама всплакнула. Папа полез обниматься. Дед, сидевший во главе стола, крякнул и налил себе ещё рюмки.
Все чокались, поздравляли, говорили о приданом. Вера сидела с застывшей улыбкой, комкая в кармане свой собственный снимок, который она так и не достала.
Она перестала звонить матери первой. Перестала слать в семейный чат фотографии распашонок, которые купила на распродаже.
Когда мама спрашивала «Как животик?», отвечала односложно: «Нормально». Потому что следом всегда следовало: «А у Наташи опять токсикоз, представляешь? Бедная, совсем зелёная ходит».
Но однажды Вера приехала к родителям забрать старый детский стульчик, который обещали отдать ещё год назад.
Женщина вошла без стука, своим ключом открыв дверь. В комнате мама не услышала шагов — она разговаривала по телефону с подругой тётей Зиной.
— …да что ты, Зина, Вера — баба здоровая, её не сломаешь. А Наташка у меня слабенькая, худенькая, ей тяжело. За Веру я спокойна, а Наташу трясусь, как бы не сорвала спину, как бы давление не подскочило. Они же разные, как небо и земля.
Вера стояла в коридоре, держась за стену. «Баба здоровая». Её, которая с четырнадцати лет страдает хроническим пиелонефритом, которая первую беременность потеряла на восьмой неделе два года назад и никому не сказала, потому что «не хотела расстраивать» родню, называли здоровой бабой.
А Наташа, которая упаковывала чемоданы так, что у неё пальцы немели, и Игорь нёс их сам, была «хрустальной».
Вера развернулась и ушла. Стульчик она забрала через неделю, когда дома никого не было.
*****
Декабрь выдался снежным. Веру положили на сохранение — подскочило давление, почки напомнили о себе.
Она лежала в палате на четверых, смотрела в потолок и слушала, как соседка по палате Лена обсуждает с мужем ремонт в детской.
Мама звонила раз в два дня и спрашивала коротко: «Как ты? Что врачи сказали?». Она выслушивала и переводила тему:
— А у Наташи живот уже видно. Такой аккуратненький, прямо шарик. Она купила конверт на выписку, «Louis Vuitton», ты представляешь? Дорого, конечно, но красота неописуемая. А мы с папой решили подарить ей коляску. Ту самую, трансформер, за сто двадцать. Ну ты же понимаешь, ей же нужно всё самое лучшее, она же у нас…
— Мама, у меня капельница, — оборвала Вера. — Мне надо идти.
Она положила трубку и посмотрела на свою руку с фиксатором катетера. Ей никто не предлагал коляску.
Денис, конечно, зарабатывал хорошо, они могли купить всё сами. Дело было не в деньгах.
Дело было в том, что мама не предлагала. Потому что «Вера справится, Вера сильная».
Наташа пришла к ней в больницу на десятый день. Она присела на краешек стула и положила сумочку на колени.
Живот у неё, действительно, округлился, но под свободным платьем это выглядело скорее как лёгкая полнота.
Наташа смотрела на Веру с привычной смесью сестринской жалости и детского превосходства.
— Тяжело тебе тут, да? — спросила сестра, оглядывая казенные стены. — Мама переживает. Говорит, ты мало ешь.
— Я ем нормально.
— А я, знаешь, набрала уже пять килограммов. Врач ругается, говорит, следи за питанием. А мне всё время хочется сладкого. Игорь привозит каждый день пирожные из той кондитерской, на набережной. Помнишь, мы там были летом?
Вера промолчала. Она помнила, что в то лето Наташа сидела на жесткой диете и пила только воду с лимоном, а сейчас рассказывала о пирожных с таким видом, словно это была её личная заслуга.
— Я знаю, ты обижаешься, — вдруг тихо сказала Наташа, глядя в пол. — На маму и на меня за то, что всё внимание мне. Но Вера, ты пойми, это же не я виновата. Просто мама всегда меня… ну, такой видела. Маленькой, слабенькой. А ты всегда была самостоятельная. Ты и в школе отличницей была, и в институт сама поступила, и замуж удачно вышла. А мне всё время помогали.
— Помогали? — переспросила Вера. — Или решали за тебя?
Наташа обиженно поджала губы:
— Ну вот, ты опять. Всегда ты меня учишь. Даже сейчас, лёжа в больнице, ты пытаешься меня воспитывать. А я просто хотела, как лучше. Сказать, что я тебя люблю.
Она ушла, оставив на тумбочке пакет с мандаринами и коробку дорогих конфет. Вера не притронулась к ним.
Соседка Лена через день съела конфеты и сказала: «Сестра у тебя заботливая. Не то что мои братья — ни звонка, ни передачи».
Вера кивнула. Сестра заботливая. Только почему-то от этой заботы на душе остался горький осадок.
*****
В январе Вере сделали плановое кесарево. Алиса родилась весом три восемьсот, с тёмным пушком на голове и громким, требовательным криком.
Денис плакал, держа её на руках. Вера смотрела на дочь и чувствовала, как внутри разжимается тугая пружина, которая сжималась девять месяцев.
— Красавица, — прошептал Денис. — Вся в тебя.
Вера позвонила маме в восемь утра. Татьяна Петровна ответила сонным голосом:
— Алло? Вера? Что случилось?
— Мам, я родила. Девочка, три восемьсот, всё хорошо.
Сначала повисла пауза, а затем послышалось:
— Ой, Верочка, поздравляю! Как ты сама? Денис с тобой? А врачи что говорят? А молоко пришло?
Вера улыбнулась в трубку, впервые за долгое время почувствовав материнское тепло.
— Всё хорошо, мам. Приезжай, посмотришь на внучку.
— Конечно, конечно приедем. Вот только… у Наташи же сегодня плановый осмотр, я обещала с ней сходить, она боится одна. А завтра у неё УЗИ. Давай мы послезавтра?
Вера молчала так долго, что мама забеспокоилась:
— Вер? Ты слышишь меня?
— Слышу, — голос Веры стал ровным. — Конечно, мам. Наташа важнее. Я все понимаю.
— Вер, ну что ты такое говоришь! Просто Наташа в панике, ей нужна поддержка. А ты всегда такая сильная, ты справишься. И Денис с тобой, и свекровь…
— Да, мам. Я справлюсь. Я всегда справляюсь.
Она сбросила звонок и посмотрела на Алису, которая сопела в прозрачной кроватке.
*****
Наташа родила через две недели, ровно в срок. Кесарево сечение, девочка, три двести.
— Маленькая, слабенькая, представляешь? — рыдала мама в трубку Вере. — Врачи сказали, у неё низкий вес, надо докармливать. Мы с папой сидим с ними, помогаем. Игорь совсем измотался.
Вера слушала, прижимая к груди Алису. Ей никто не помогал. Денис взял отпуск, они справлялись сами.
Свекровь приезжала раз в два дня, привозила супы и запеканки. Родители заехали один раз, на двадцать минут, по дороге от Наташи.
— Какая хорошенькая, — сказала мама, заглядывая в кроватку. — Только бледненькая что-то. Вы с ней гуляете?
— Мам, ей три недели. На улице минус пятнадцать.
— Ну да, ну да. А Катюша такая румяная, прямо кровь с молоком. Хотя вес меньше, представляешь?
Вера не представляла. Она вообще перестала что-то представлять и просто жила: кормила, купала, укачивала, недосыпала, училась быть матерью, без зрителей, без аплодисментов, без оценки «какая ты молодец».
*****
В марте Алисе исполнилось два месяца. Катюше полтора. Вера заехала к родителям по пути из МФЦ, куда ездила для оформления пособия.
Мама хлопотала на кухне, папа читал газету. В комнате пахло пирогами и домашним уютом.
— Ты поешь с нами? — спросила мама. — Я борщ сварила, Наташин любимый. Она вчера приезжала, просила рецепт.
— Нет, мам, я на пять минут. Денис с Алисой в машине ждут.
Мама вытерла руки о полотенце:
— Так ты бы занесла её! Дай посмотреть на внучку. А то всё на фотографиях, на фотографиях.
Вера молча вышла к машине, взяла у Дениса дочь и занесла в дом. Мама всплеснула руками:
— Ой, какая большая стала! И глазки открывает. А зубки уже есть? Нет? Ну у Наташиной Катюши в полтора месяца уже два нижних проклюнулись, такие ранние детки.
— У всех по-разному, — сдержанно ответила Вера. — Алиса здорова, педиатр доволен.
Она просидела полчаса. Мама держала Алису на руках ровно три минуты, пока Вера пила чай.
Потом отдала обратно: «Тяжёлая какая, рука затекла». Вера сжала зубы. Уходя, она столкнулась в дверях с Наташей.
Та вкатила коляску с Катюшей, розовую, как зефир, с кружевным балдахином. Увидела Веру, сестра заулыбалась:
— О, ты! А мы к маме. Катюша плохо спала ночью, думаем, может, колики. Мама обещала укропной водички дать, у неё проверенный рецепт.
Вера кивнула, не оборачиваясь. Денис завёл мотор. Алиса на заднем сиденье спала, сжав кулачки.
— Всё нормально? — осторожно спросил Денис.
— Да. Всё как всегда.
*****
В апреле Вера сидела в кабинете психолога. Она пришла сюда по настоянию подруги, которая заметила, что та перестала улыбаться.
Даже когда Алиса впервые перевернулась на живот, Вера не заплакала от счастья — она просто отметила факт и пошла стирать пелёнки.
Психолог, женщина лет пятидесяти с седыми висками и добрыми глазами, слушала её сорок минут, не перебивая.
— Вера, скажите: когда вы узнали о беременности Наташи, что вы почувствовали?
Вера задумалась. Слова приходили тяжело.
— Я… я испугалась. Не за неё, а за себя. Я поняла, что теперь моя радость не имеет значения и что я опять буду на втором месте.
— А почему вы считаете, что быть на втором месте — это плохо? — мягко спросила психолог. — Второе место на пьедестале — это всё равно приз.
— Потому что… — Вера запнулась. — Потому что я устала быть второй. Всю жизнь. В школе я училась на пять, но мама ходила на собрания к Наташе, потому что у той была «трудная математика». В институт я поступила на бюджет, но мама оплатила Наташе контракт, потому что та «нервничала на экзаменах». Я вышла замуж в ЗАГСе, скромно, двадцать человек. Наташе устроили свадьбу на сто гостей, потому что она «мечтала о принцессе». Я родила ребёнка — мама пришла на двадцать минут. Наташа родила — мама не спускает внучку с рук.
Она замолчала, почувствовав, как горло сдавливает спазм.
— Вера, ваша мама вас не ценит? — спросила психолог.
— Ценит, — горько усмехнулась Вера. — Она говорит, что я её опора. Что я надёжная, сильная, ответственная. Только почему-то это звучит как приговор.
— Потому что это не любовь, — тихо сказала психолог. — Это использование. Ей удобно, что вы сильная. Она может на вас положиться и не беспокоиться. А слабых нужно жалеть, холить и лелеять. Но проблема в том, что вы не обязаны быть сильной. Вы имеете право быть слабой, уставшей, разбитой. Имеете право просить помощи и имеете право злиться.
Вера медленно вышла из кабинета с красными глазами, но внутри что-то изменилось.
*****
В мае состоялся семейный обед в честь сорокалетия свадьбы родителей. Вера долго не хотела ехать, но Денис уговорил: «Не хочешь ради них — поедем ради деда. Он старенький, ему радость видеть правнучек».
За столом собрались все. Дед сидел во главе, держал на коленях Алису и улыбался беззубым ртом.
Катюша спала в коляске, укрытая кружевным одеяльцем. Мама суетилась, подкладывая Наташе салаты:
— Ты кушай, кушай, тебе силы нужны. Грудное вскармливание — это колоссальные затраты.
— А Вере не нужны силы? — вдруг подал голос дед. — Она тоже кормит и работает уже, между прочим. На удалёнке.
— Ну Вера… Вера справляется. У неё муж помогает, свекровь, — смутилась мать.
— А у Наташи муж не помогает? — дед смерил Игоря взглядом. — Помогает. Но вы к Вере не ездите.
Наступила неловкая тишина. Наташа опустила глаза в тарелку. Отец закашлялся. Мать застыла с половником.
— Пап, ну что ты такое говоришь… — начала она.
— То и говорю, — дед не собирался сдаваться. — Я старый, мне терять нечего. Ты, Таня, всю жизнь Наташку за пазухой носила, а Верка у тебя как ломовая лошадь. Только лошадь тоже устаёт. Ты когда последний раз у Веры дома была? Когда внучку на руки брала не из вежливости, а по зову души?
Мама молчала. Вера смотрела в тарелку, боясь поднять глаза. Денис сжал её руку под столом.
— Знаешь, — продолжал дед, обращаясь к Вере, — у меня в войну друг был, Серёга. Такой же, как ты. Сильный, спокойный. Всё мог, всё вывозил. А когда его ранило, он даже не кричал — зубы сжал и молчал. Мы его вытащили, а потом он мне сказал: «Лучше бы я кричал. Может, быстрее бы нашли».
Вера подняла глаза. Дед смотрел на неё — устало, но с любовью.
— Кричать не стыдно, Вер. Стыдно притворяться, что не больно.
*****
В июне Вера сама приехала к матери, без звонка, без предупреждения. Она открыла дверь своим ключом.
Мама сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. Увидев Веру, она вздрогнула.
— Вера? Случилось что?
— Случилось, мам. Давай поговорим.
Они сидели друг напротив друга. Вера молчала минуту, собираясь с мыслями. Потом заговорила — тихо, без надрыва, но твёрдо:
— Мам, я знаю, что ты любишь Наташу больше. Или не больше, но как-то иначе. Бережнее. Трепетнее. Я не прошу тебя любить меня так же. Я прошу тебя просто… заметить меня. Я тоже твоя дочь. Я тоже рожала в муках. Я тоже не спала ночами, когда у Алисы резались зубы. Я тоже устаю. И мне тоже нужна мама. Не сильная, не надёжная, не «справится сама». Просто мама.
Татьяна Петровна сидела, опустив плечи. Она молчала долго, очень долго. Потом подняла на Веру глаза.
— Прости меня, дочка, — сказала она тихо. — Я… я правда не знала. Я думала, ты такая сильная. Ты всегда была такой. С трёх лет: упала — не плакала, ушиблась — терпела. А Наташка чуть что — в рёв. Я привыкла её жалеть. А тебя — нет. И не замечала, что тебе тоже больно.
— Больно, мам. Очень больно.
— Я исправлюсь, — мама взяла её руку в свои, худые, натруженные. — Я постараюсь. Только ты не молчи больше. Ты говори мне. Кричи, если надо. Я услышу.
Вера кивнула. Она не заплакала — слёзы придут позже, дома, когда Денис обнимет её и спросит, как прошёл разговор.
Но сейчас, глядя на мамино лицо, Вера впервые за долгое время почувствовала, что её видят не как функцию, не как опору, а как дочь.
*****
Осенью Алиса и Катюша сидели в манеже, пытаясь отнять друг у друга погремушку.
Наташа пила кофе, Вера — чай с мятой. Мама возилась у плиты, напевая старую песню.
— Я тебе завидовала, — вдруг сказала Наташа, глядя в кружку. — Всю жизнь. Ты такая умная, красивая, самостоятельная. У тебя работа хорошая, муж заботливый. Ты всё умеешь. А я… я без мамы даже суп сварить не могу.
Вера подняла бровь:
— Ты серьёзно? Я думала, это я тебе завидую.
— С чего бы?
— С того, что ты — любимица. Тебя холят и лелеют. А я — как сорняк: где посадили, там и растёт.
Наташа горько усмехнулась:
— «Любимица». Знаешь, каково это — когда тебя всю жизнь считают слабой, глупой, неприспособленной? Когда мама до сих пор решает, что мне носить, куда ехать отдыхать, как воспитывать ребёнка? Я не любимица, Вера, а инвалид. Она сделала меня инвалидом, потому что так ей было удобно. А ты свободна.
Сестры посмотрели друг на друга. Впервые, наверное, за тридцать лет — без конкуренции, без обид, просто как две женщины, у которых одинаково болят спины после кормления и круги под глазами от недосыпа.
— Дурацкая у нас семья, — сказала Вера.
— Дурацкая, — согласилась Наташа. — Но своя.
Из манежа донёсся требовательный крик. Алиса всё-таки отвоевала погремушку, Катюша пыталась отобрать её обратно.
— Разнимай, — вздохнула Вера.
— Сама разнимай, — фыркнула Наташа. — Я слабая и хрустальная, мне нельзя нервничать.
Вера засмеялась. И Наташа засмеялась следом. А мама, стоя у плиты, улыбнулась и вытерла глаза краем фартука.
*****
Вечером, укладывая Алису, Вера смотрела на спящую дочь. Маленькие пальчики разжались, губки приоткрылись. Она погладила девочку по головке и прошептала:
— Я никогда не буду делать тебе больно. Никогда не буду любить кого-то больше тебя. И если ты упадёшь, я не скажу «вставай, ты сильная». Я скажу: «больно? давай я подую». И подую, сколько нужно.
Алиса вздохнула во сне, перевернулась на бочок. Вера выключила свет и вышла в коридор, где ждал Денис с чашкой горячего чая.
— Помирились? — спросил он.
— Кажется, да, — она сделала глоток.
— Знаешь, — сказала Вера. — Я думаю, что это вообще не про любовь, а про привычку. Мама привыкла меня не жалеть, а я привыкла не просить. Мы обе привыкли к этому распределению ролей. А теперь учимся заново.
— Учиться никогда не поздно, — Денис обнял её за плечи. — Ты же у меня умная.
— Умная, — согласилась Вера. — Но не железная.
За окном шёл дождь. В детской спала Алиса. В гостиной горел торшер. Наташа, уезжая, забыла у них шапочку Катюши — вязаную, с помпоном.
Вера повесила её на вешалку в прихожей, решив отдать в субботу, когда они снова увидятся.
А пока — можно просто пить чай и слушать, как тикают часы, без гонки, без обид и без вечного ожидания, что тебя заметят.
Потому что заметили, и этого достаточно. Наверное, это и есть взросление. Не когда ты перестаёшь нуждаться в маме, а когда принимаешь, что она несовершенна, как и ты сама.
Вера допила чай, поставила кружку в мойку и пошла проверять, не сбилось ли одеяло у Алисы.
Нет, не сбилось. Маленький кулачок сжимал край ткани. Вера поправила одеяло, поцеловала дочь в висок и вышла, прикрыв дверь. В квартире было тихо, значит, можно поспать.