Письмо пришло вместе с первой капелью — вода сочилась по раме окна, а конверт уже успел намокнуть по краям.
Я поднял его с подоконника прихожей, где почтальон оставлял корреспонденцию для жильцов второго этажа. Бумага разбухла от влаги, чернила слегка расплылись. Печать — обычная, канцелярская, без гербов. Адрес написан ровно, старательно, будто переписывали несколько раз.
Открыл не сразу. Сначала постоял у окна, глядя на мутные лужи во дворе. Весна в этом году пришла рано, и брусчатка превратилась в месиво грязи и талого снега.
Внутри оказался один лист, сложенный вдвое. Текст короткий:
«Прошу Вас прибыть завтра к трём часам пополудни по адресу: Гороховая, дом 17. Дело касается наследства покойного Андрея Фёдоровича Крылова. Ваше присутствие необходимо для установления истины.»
Подпись: Николай Семёнович Беляев, нотариус.
Я перечитал дважды. Андрея Фёдоровича Крылова я знал — мелкий торговец тканями, умер месяца три назад. Но при чём здесь я? Наследственные дела — не моя епархия. Я архивариус, а не нотариальный клерк.
Письмо отложил на стол. Возвращался к нему весь вечер — что-то в нём было не так, но я не мог понять, что именно. Может, слишком официальный тон для приглашения. Или слишком расплывчатый для нотариального вызова.
На следующий день пошёл на Гороховую. Дом 17 оказался старым особняком с облупившейся штукатуркой. Вывески нотариуса не было. Я поднялся на второй этаж, нашёл дверь с медной табличкой: «Н. С. Беляев, юридические услуги».
Постучал. Никто не ответил.
Попробовал ручку — дверь была не заперта. Вошёл в небольшую приёмную с запахом сырости и старой бумаги. За столом сидел человек лет пятидесяти, худой, в сюртуке с потёртыми локтями. Он поднял глаза от бумаг.
— Вы ко мне? — спросил он.
— Егор Петрович Сытин, — представился я. — Получил письмо. Про наследство Крылова.
Он нахмурился.
— Какое письмо? Я ничего не посылал.
Я достал конверт из кармана, положил на стол. Беляев взял его, прочитал, побледнел.
— Это моя подпись, — сказал он медленно. — Но я этого не писал.
Мы смотрели друг на друга. За окном капало с крыши — мерно, настойчиво.
— У Вас есть ещё экземпляр? — спросил я.
Он молча открыл ящик стола, достал конверт. Такой же, только сухой. Я развернул письмо.
Текст — слово в слово. Подпись — другая: Пётр Иванович Мещерский, управляющий имуществом.
Беляев смотрел на меня, ожидая объяснений, которых у меня не было.
— Мещерского Вы знаете? — спросил я.
— Слышал фамилию. Кажется, работает у вдовы Крылова.
Я взял оба письма, положил рядом на стол. Одинаковый почерк. Разные подписи. Одно — мне, другое — Беляеву.
— Кто-то нас собирает, — сказал я. — Но зачем?
Беляев прошёлся по комнате, остановился у окна. Грязь на улице блестела под редким весенним солнцем.
— А может, — произнёс он тихо, — Мещерский хочет проверить, что мы знаем? Крылов перед смертью составил завещание. У меня хранится копия. Там… есть странности.
— Какие?
— Крылов оставил всё жене — дом, лавку, деньги. Но за неделю до смерти приходил, хотел переписать. Сказал, что жена его обманывает. Я начал оформлять новое завещание, но он не успел подписать. Умер внезапно.
— От чего?
Беляев пожал плечами.
— Сердце, сказали. Ему было за шестьдесят.
Я смотрел на письма. Что-то здесь не сходилось, но уловить это было всё равно что поймать рукой весеннюю капель — вроде близко, а не достать.
— Где живёт вдова? — спросил я.
— Васильевский остров. Седьмая линия, дом 22.
Я забрал оба письма, попрощался с Беляевым и вышел на улицу. Сырость въедалась в кости. Надо было идти к вдове, но сначала решил заглянуть в архив — там хранились документы о торговых делах Крылова.
В архиве пахло плесенью и чернилами. Я нашёл нужное дело, открыл. Крылов торговал неплохо, но год назад взял крупный кредит у некоего Василия Петровича Громова. Залог — лавка и дом.
Стоп. Я пролистал дальше. Кредит так и не был выплачен. По документам, Громов имел право забрать имущество через месяц после смерти Крылова.
Но прошло уже три месяца. Почему Громов молчит?
Я закрыл папку, задумался. А может, эти письма — от него? Может, он хочет выяснить, кто знает о кредите, прежде чем предъявлять права на наследство?
Это было похоже на правду. Слишком похоже.
На Васильевский остров я добрался к вечеру. Сырость сгущалась, туман полз с Невы. Дом 22 оказался двухэтажным, с резными наличниками и покосившимся крыльцом.
Я постучал. Дверь открыла женщина лет сорока, полная, с усталыми глазами. На ней был чёрный платок — траур ещё не кончился.
— Вдова Крылова? — спросил я.
— Да. А Вы кто?
— Егор Петрович Сытин. Мне нужно задать Вам несколько вопросов о муже.
Она помолчала, потом кивнула и впустила меня внутрь. В доме было холодно — печь топили скупо. Мы прошли в гостиную, где стоял облезлый диван и стол с самоваром.
— Присаживайтесь, — сказала она. — Чаю?
— Не откажусь.
Она разлила чай в два стакана. Руки у неё дрожали.
— Про наследство? — спросила она. — Мещерский уже всё объяснил. Муж оставил мне всё. Завещание есть.
— Мещерский — Ваш управляющий?
— Не совсем. Он помогает с бумагами. Муж его знал, доверял. После похорон Пётр Иванович взялся разобрать дела.
Я достал письма из кармана, положил на стол.
— Вы видели такие?
Она взяла первое, прочитала, побледнела. Взяла второе — и стакан с чаем выскользнул из её руки, разбился об пол.
— Откуда у Вас это? — прошептала она.
— Одно пришло мне, другое — нотариусу Беляеву. Подписи разные, текст одинаковый.
Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
— Егор Петрович… — начала она и замолчала. — Я не знаю, кто это написал. Но Мещерский здесь ни при чём. Он… он честный человек.
— Откуда Вы знаете?
— Он помог мне! — голос её сорвался. — Когда муж умер, я осталась одна. Денег нет, долги есть. Пётр Иванович нашёл покупателя на лавку, договорился с кредиторами…
— С Громовым?
Она вздрогнула.
— Откуда Вы знаете про Громова?
— Архив. Крылов был ему должен. Много.
Она опустила голову.
— Громов… он приходил через неделю после похорон. Требовал дом в счёт долга. Но Пётр Иванович сказал, что по завещанию дом мой, и Громов не имеет права. Они поругались. Громов ушёл, сказал, что вернётся с доказательствами.
Я допил чай, встал.
— Где я могу найти Мещерского?
— Он живёт неподалёку, на Восьмой линии. Дом 15, квартира на первом этаже.
Я попрощался и вышел. Туман стал гуще. Фонари едва пробивали серую муть. Я шёл медленно, обдумывая услышанное.
Громов хотел забрать дом. Мещерский ему помешал. А теперь кто-то рассылает письма, собирая людей, которые знают о наследстве.
Зачем?
Может, Громов хочет узнать, есть ли ещё свидетели, которые подтвердят его права? Или наоборот — Мещерский проверяет, кто может помешать вдове?
Дом 15 на Восьмой линии стоял в темноте. Я поднялся на крыльцо, постучал. Никто не открыл.
Попробовал ручку — заперто.
Я обошёл дом сбоку. Окно первого этажа было приоткрыто. Я заглянул внутрь — комната пуста, на столе догорала свеча.
Полез в окно. Не так легко в шестьдесят, как в двадцать, но влез. Приземлился неловко, ударился коленом об угол стола.
Осмотрелся. Небольшая комната, кровать, стол, шкаф. На столе — бумаги, перо, чернильница.
Я подошёл ближе, поднял свечу. Среди бумаг лежал черновик письма — того самого, с текстом о наследстве. Почерк тот же. А внизу — незаконченная подпись: Василий Петрович Гром…
Стоп.
Я замер. Мещерский подделывал письма от имени Громова?
Нет. Не подделывал. Он сам был Громовым.
Я услышал шаги за дверью. Быстро задул свечу, отступил в угол. Дверь открылась, вошёл мужчина с фонарём. Высокий, широкоплечий, с бородой.
— Кто здесь? — спросил он, и я узнал голос. Это был Мещерский.
Я вышел из тени.
— Егор Петрович Сытин, — сказал я. — Мы не знакомы, но Вы мне писали.
Он поднял фонарь, осветил моё лицо. Лицо его оставалось спокойным.
— Проходите через окно в чужие дома, Егор Петрович? Дурная привычка.
— Не хуже, чем рассылать письма под чужими именами.
Он поставил фонарь на стол, сел на стул.
— Вы нашли черновик, — сказал он. — Умно. Но не так умно, как Вы думаете.
— Вы — Громов, — сказал я. — Крылов был Вам должен. Вы имели право на его имущество, но вдова получила всё по завещанию. И Вы решили проверить, кто знает правду.
Он усмехнулся.
— Почти верно. Но не совсем.
Он достал из кармана трубку, закурил. Дым поплыл к потолку.
— Я действительно Василий Петрович Громов, — сказал он. — И Крылов действительно был мне должен. Но завещание, по которому вдова получила всё, — подделка.
Я молчал.
— Настоящее завещание Крылов составил у Беляева за неделю до смерти, — продолжил Громов. — Он оставлял всё мне — в счёт долга. Жене — ничего. Он узнал, что она изменяет ему с соседом, торговцем солью. Хотел наказать.
— Но Беляев сказал, что Крылов не успел подписать новое завещание.
Громов кивнул.
— Так Беляев думает. Но Крылов подписал. Я был свидетелем. А потом Беляев куда-то дел этот документ.
— Потерял?
— Или продал.
Я сел напротив него.
— Кому?
— Вдове. Или её любовнику. Они могли заплатить Беляеву, чтобы он уничтожил новое завещание и предъявил старое — то, по которому всё достаётся жене.
— И Вы решили проверить эту версию, собрав всех вместе?
Громов кивнул.
— Я разослал письма Вам и Беляеву. Хотел посмотреть, как Беляев отреагирует, если появится свидетель — Вы. Архивариус, человек без интереса в деле. Если Беляев честен, он расскажет правду. Если виноват — попытается скрыть.
— Но я не пришёл к трём часам, — сказал я. — Я пришёл раньше.
— Потому что Вы умнее, чем я думал.
Он затянулся трубкой, выдохнул дым.
— Теперь Вы знаете всё, Егор Петрович. Что будете делать?
Я посмотрел на черновик на столе. Потом на Громова.
— Проверю Вашу версию, — сказал я. — Если Беляев виноват, он ответит. Если нет — ответите Вы.
Громов улыбнулся.
— Честно. Мне это нравится.
Я встал, направился к двери.
— Егор Петрович, — окликнул он. — Одно Вы должны знать. Крылов умер не от сердца.
Я обернулся.
— Его отравили, — сказал Громов тихо. — Мышьяком. Медленно, малыми дозами. Я узнал от аптекаря — жена Крылова покупала крысиный яд за месяц до его смерти.
Туман за окном стал холоднее.
На следующее утро я вернулся к Беляеву. Он сидел за тем же столом, перебирал бумаги. Поднял глаза, когда я вошёл.
— Егор Петрович, — сказал он. — Новости?
— Новости, — ответил я. — Вы помните завещание Крылова, которое он составлял незадолго до смерти?
Беляев нахмурился.
— То, что он не подписал? Помню.
— А если я скажу, что он подписал?
Беляев замер. Потом медленно откинулся на спинку стула.
— Кто Вам это сказал?
— Громов. Он был свидетелем.
Беляев молчал долго. За окном раздались голоса — торговцы расставляли лотки на улице, весна вступала в свои права.
— Крылов подписал, — произнёс Беляев наконец. — Это правда. Но через два дня пришла его жена. Плакала, умоляла уничтожить завещание. Сказала, что муж был в гневе, не знал, что делал. Что если он оставит её без средств, она умрёт с голоду.
— И Вы уничтожили?
— Нет. Я спрятал. Думал, что если Крылов одумается, я верну документ. Если нет — предъявлю после его смерти.
— Но Вы не предъявили.
Беляев опустил голову.
— Крылов умер слишком быстро. Внезапно. И я… я испугался. Подумал, что если предъявлю новое завещание, меня обвинят в подделке. Громов получит всё, а я останусь с подозрениями.
Он поднял глаза.
— Я не брал денег от вдовы, Егор Петрович. Я просто струсил.
Я смотрел на него. Человек был виноват, но не в том, в чём его обвинял Громов.
— Где завещание? — спросил я.
Беляев встал, подошёл к шкафу, открыл нижний ящик. Достал папку, развязал тесёмки. Внутри лежал лист бумаги с подписью Крылова и печатью Беляева.
Я прочитал. Всё имущество — Василию Петровичу Громову. Жене — ничего.
— Вы понимаете, что должны предъявить это? — сказал я.
— Понимаю, — ответил Беляев. — Но тогда вдова останется без крова.
— А если она убила мужа?
Беляев вздрогнул.
— Что?
— Громов говорит, что Крылова отравили. Жена покупала мышьяк.
Беляев побледнел. Он опустился на стул, закрыл лицо руками.
— Боже… — прошептал он. — Я помог убийце.
Я забрал завещание, вышел из конторы. Туман рассеялся, но холод остался. Надо было идти в полицию, но сначала я решил поговорить с вдовой ещё раз.
Дом на Седьмой линии встретил меня тишиной. Я постучал, но никто не открыл. Попробовал ручку — дверь была не заперта.
Вошёл внутрь. В гостиной никого не было. Я прошёл дальше, в спальню.
Вдова Крылова лежала на кровати. Рядом стоял пустой стакан с белым осадком на дне.
Мышьяк.
Она отравила себя той же отравой, что убила мужа.
На столике у кровати лежала записка. Я поднял её, прочитал дрожащим почерком:
Простите меня. Я не хотела его убивать. Но он узнал про Ивана, и я испугалась, что он выгонит меня. Я подсыпала яд в чай. Понемногу. Думала, что это будет похоже на болезнь. Но теперь я не могу жить с этим. Господи, прости меня.
Подпись — её имя.
Я сложил записку, положил в карман. Вышел из дома и пошёл к околотку. Весенний ветер трепал полы сюртука.
Дело о двух письмах закрылось само собой.
Через неделю я встретился с Громовым в трактире на Невском. Он пил чай с вареньем, я — просто чай. За окном шумел дождь.
— Вы получили дом и лавку? — спросил я.
— Получил, — кивнул он. — Завещание оказалось действительным. Беляев подтвердил. Полиция закрыла дело — самоубийство убийцы.
Он помолчал, потом добавил:
— Вы знаете, Егор Петрович, я не хотел её смерти. Хотел только справедливости.
— Справедливость штука странная, — сказал я. — Иногда она приходит сама, без нашей помощи.
Он усмехнулся.
— Философия от архивариуса. Неожиданно.
Я допил чай, встал.
— Я пошёл, — сказал я. — Дела.
— Егор Петрович, — окликнул он. — Спасибо. За то, что не осудили. За то, что докопались до правды.
Я кивнул и вышел на улицу. Дождь лил как из ведра, лужи блестели в свете фонарей. Я поднял воротник и пошёл домой.
Дело о двух письмах закрылось. Громов получил наследство. Беляев остался с чувством вины. Вдова ушла из жизни.
А я вернулся в свой архив, к пыльным папкам и скрипучим полам.
Иногда правда лежит не в документах, а в том, что люди скрывают. Два письма с одинаковым текстом и разными подписями — это была проверка. Громов хотел узнать, кто знает правду о завещании, а получил доказательство убийства.
Весна в тот год была сырой и долгой. Но к маю выглянуло солнце, и город ожил.
А я всё так же терял очки, всё так же ворчал на чернила и всё так же разбирал старые дела, которые никого уже не волновали.
Кроме меня.
Если Вам по душе истории о том, как правда прячется в мелочах и находится усталыми людьми — заходите ещё. У меня их много...