— Ты должна отдать свою долю в бабушкиной квартире брату. У него четверо детей, а скоро будет пятый.
Голос матери вибрировал той особенной интонацией, которую я с детства научилась расшифровывать: сейчас последует список моих обязанностей перед миром. Обычно на первом месте стоял Игорь.
Мы сидели на моей кухне. Я только что налила чай, и пар поднимался над чашками, разделяя пространство на два лагеря. В моем лагере было тихо и холодно. В мамином — тяжелое дыхание и ожидание капитуляции.
— Ты серьезно, мама?
Я поставила чашку. Темные капли брызнули на скатерть — в прошлом году мы купили ее на распродаже, со скидкой семьдесят процентов. Денис тогда сказал: «Красивая. Ждали бы еще месяц — разобрали бы». Мы всегда ждали. И дожидались.
— Вполне серьезно, Алина. — Мамины губы сжались в нитку. — Ты посмотри, как они живут. Шесть человек в двух комнатах. Дети спят на двухъярусных кроватях, Игорь крутится как белка в колесе…
— Мама, стоп.
Я подняла руку. Жест получился резче, чем я планировала, но отступать было поздно.
— Я должна отдать ему половину квартиры. С какой стати? Потому что они с Мариной решили рожать одного за другим, не прикидывая бюджет? Это не моя ответственность.
— Какая же ты черствая. — Мамины глаза наполнились слезами. Это был старый, проверенный прием. — Своя кровь, родной брат. Анечка, ему правда очень сложно. Школа, садики, кружки. А Марина снова в положении. Ты представляешь, какой это стресс для мужчины?
— У меня тоже семья, мама.
Я не кричала. Я вообще перестала кричать лет пять назад, когда поняла, что крик здесь бесполезен.
— Мне тридцать пять. Мы с Денисом семь лет не видели отпуска. Мы покупали молоко и считали, хватит ли до зарплаты на творог ребенку. Я выучила раскладку тараканьих троп в коммуналке, где снимала комнату. Это не для красного словца — я правда их выучила. И мне никто не предлагал помочь.
— Но у Игоря дети…
— Да. У Игоря дети. И это прекрасно. Но почему мой сын должен лишиться стартового капитала только потому, что дядя любит процесс и не любит последствия?
Мама молчала, перебирая край салфетки. Я видела, как она переключает скорости внутри своей головы, ищет новый аргумент.
— Помнишь, как им тяжело было в самом начале? Когда Игорек еще учился, а Лизонька родилась?
— А ты помнишь, как мне было, когда я начинала?
Я подалась вперед, чтобы она видела мои глаза без помех.
— Моя первая зарплата уходила на аренду каморки с обоями в подтеках. Ты тогда сказала: «Аля, ты сильная. А Игорьку нужнее, он ребенок». Ему было двадцать три года.
Мама отвела взгляд. Изучила узор на линолеуме, разводы на стекле, трещинку в подоконнике.
— Мы с Денисом расписались в МФЦ. Я купила белые джинсы вместо платья. Ты не пришла. У Игорька, видишь ли, зубки резались у младшего. Марина извелась. Ты должна была быть там.
— Ну, Аля, у него семья, дети… это объективно сложнее, — пробормотала мама.
— Именно. Это его выбор. Ты всегда ставила его интересы выше моих. Ты даже ту однушку, что досталась тебе от бабушки Веры, тихо переписала на него пять лет назад. Мы тогда жили в съемной двушке с тремя соседями. Ты знала.
— У Игоря дети, — повторила мама, цепляясь за фразу как за спасательный круг.
— А мне дети не нужны были? Или мы с Денисом второго сорта, потому что сначала решили встать на ноги?
У меня под ребрами до сих пор жила эта боль. Свернувшись калачиком, грелась о печень. Я привыкла к ней, как привыкают к старой, неопасной болезни.
Когда мы решились на ипотеку, помогли родители Дениса. И бабушка Александра. Она вообще была единственным человеком в нашей семье, кто не путал жалость с любовью.
Мама устроила скандал, когда узнала о бабушкиных деньгах на первоначальный взнос.
«Почему только тебе? — возмущалась она за праздничным столом. — Игорю нужнее расширяться!»
Бабушка тогда отложила вилку. Поправила очки, хотя очки были не нужны — она просто любила этот жест, он придавал вес словам.
«Валентина, ты своему сыну целую квартиру подарила. А дочери — ничего. Я восполняю баланс. Аля работает в две смены. Денис с Севера не вылезает. А твой Игорь…»
— Он работает! — вскинулась мама.
— В архиве. За двенадцать тысяч. Потому что там спокойно и нет стресса. — Бабушка говорила ровно, без злости. — Мужчина с четырьмя детьми должен искать способ их прокормить, а не искать место, где можно спрятаться от жизни.
Мама не успокоилась тогда. Она вообще редко успокаивалась, когда речь заходила об Игоре.
Мы выплатили ипотеку за семь лет. Я не покупала себе помаду три года. Денис приезжал с вахты серый, с запавшими глазами, пахнущий соляркой и усталостью. Мы не жаловались. Это был наш выбор.
Игорь тем временем продолжал размножаться. Когда в прошлом году он радостно отчитался в семейном чате о пятой беременности Марины, даже у мамы дернулся глаз.
— Игорь, сынок, может, хватит? — осторожно спросила она.
Он развалился в кресле, поглаживая округлившийся живот (свой, не Маринин).
— Мам, дети — это счастье. Даст Бог зайку, даст и лужайку.
— А кто будет платить за аренду лужайки? — спросила я, заскочив за документами. — Ты понимаешь, что твои дети растут в тесноте? Им нужно нормальное питание, одежда, образование?
Игорь пожал плечами. Этот жест я ненавидела с детства: вальяжный, снисходительный, непробиваемый.
— Аля, не будь такой меркантильной. Мир не без добрых людей.
Добрые люди — это была я. И мама. И все, кто попадал в радиус его безграничной нужды.
Два месяца назад бабушки не стало. Завещание огласили при нотариусе: двухкомнатная квартира в центре делится поровну между мной и Игорем.
Для нас с Денисом это значило, что можно выдохнуть. Продать долю, купить студию — пусть маленькую, пусть на окраине, но сыну к восемнадцати уже будет где жить.
Для мамы это значило другое.
— Зачем тебе эта половина? — спросила она снова, вернувшись из воспоминаний в мою кухню. — Вы же в достатке. Трехкомнатная, машина, дача. А Игорь… Если ты отдашь ему долю, он продаст свою однушку, продаст эту квартиру целиком и купит огромный дом. Детям будет хорошо на свежем воздухе. Ты представляешь?
— Мама, ты слышишь себя?
Комок в горле разрастался, мешал дышать.
— Я должна снова его обеспечивать? Ему — самое лучшее, мне — «ты сильная, ты справишься»? Ты свое наследство ему отдала. Я распоряжусь своим сама.
— Эгоистка! — Мама вскочила, лицо пошло пятнами. — Я тебя не такой растила! У тебя один ребенок! А у него скоро пятеро! Где милосердие? Ты хочешь, чтобы племянники в нищете росли?
— Я хочу, чтобы мой брат стал взрослым.
Я встала, оперлась руками о стол, чтобы не дрожали колени.
— Если он решил стать отцом-героем, он должен был подумать о деньгах до того, как снимать штаны. Я не собираюсь оплачивать его безответственность будущим своего сына.
— Это не безответственность, это любовь!
— Нет, мама. Любовь — когда ты обеспечиваешь детей своим трудом. А не за счет сестры, которая десять лет пахала без выходных.
Мама смотрела на меня так, будто я сняла маску и под ней оказался чужой человек. В ее картине мира старшая дочь была не дочерью, а ресурсом. Инструментом для обслуживания младшего сына.
— Если ты не подпишешь дарственную, — тихо сказала она, — я не знаю, как мы будем общаться. Игорь в депрессии, он не разговаривает со мной. Он так надеялся…
— Передай Игорю, что депрессия лечится работой.
Я открыла дверь.
— Я не отступлю. Единственное, на что я согласна — отказ от своей доли в подмосковной даче. Пусть забирает. Там больше проблем с налогами, чем реальной пользы. Будет где строить свои лужайки.
Прошло две недели. Игорь не звонил. Мама присылала смс: «Как погода?», «Как давление?», «Саша в школе не болеет?» Сухие, колючие, обжигающе-нейтральные. Я отвечала так же.
В воскресенье раздался звонок в дверь.
На пороге стояла мама. За две недели она постарела лет на десять — кожа серая, под глазами чернильные тени, плечи ссутулились, будто под тяжелым мешком.
— Можно войти?
Я молча отступила.
Она прошла в гостиную, села на краешек дивана, сложила руки на коленях. Смотрела в пол.
— Я думала о нашем разговоре, — начала она. — Долго думала. И с Игорем говорила. Пыталась поговорить.
— И как?
Я поставила перед ней стакан воды. Она обхватила его ладонями, грелась.
— Он накричал на меня, Аля. — Голос дрогнул. — Сказал, что я плохо на тебя надавила. Что я обещала ему: проблем с наследством не будет. А теперь я во всем виновата.
Я села напротив. Внутри что-то надламывалось с хрустом, как сухая ветка. Жалко ее было. И злость еще оставалась. И все это мешалось в тяжелый, горький ком.
— Он даже не спросил, как мое давление, — продолжала мама. — Только про метры, про деньги, про то, когда ты одумаешься. А Марина сказала: если квартиры не будет, они мне внуков привозить не станут. Им на дорогу денег жалко.
— Мне жаль, что ты это услышала, мама.
Я взяла ее за руку. Ладонь была сухая, горячая, пальцы мелко подрагивали.
— Может, теперь ты поймешь, о чем я говорила?
— Наверное, ты права. — Она подняла глаза. — Я его забаловала. Думала, помогаю выжить, а просто кормила эгоизм. Но как мне теперь быть? Отпустить — он же пропадет.
— Не пропадет. — Я переплела наши пальцы. — Ты не бросаешь его. Ты даешь ему шанс повзрослеть. Пока ты подставляешь плечо, он никогда не научится ходить сам.
Мама долго молчала. В комнате тикали часы — дешевые, на батарейках, мы купили их в переходе пять лет назад. Они ходили идеально.
— Ты очень сильная, Аля. Вся в бабушку Александру. — Мамин голос сел до шепота. — Прости меня. Я правда всегда думала, что ты справишься сама. И поэтому не давала тебе того тепла, которое ты заслуживала.
— Я справлюсь, мама. — Я улыбнулась, и камень, столько лет лежавший на сердце, вдруг стал легче. — Главное, чтобы ты теперь справилась со своим желанием всех спасать.
Месяц спустя мы встретились у нотариуса.
Игорь сидел, уткнувшись в телефон. Палец лениво листал ленту. Рядом Марина подпирала тяжелый живот руками и периодически вздыхала — громко, с надрывом, как в плохом театральном этюде.
— Ну что, Алина, довольна? — буркнул Игорь, беря ручку. — Оторвала кусок у многодетной семьи. Надеюсь, тебе эти деньги счастье принесут.
Я посмотрела на него спокойно. Злости не было. Желания оправдываться — тоже.
— Игорь, эти деньги принесут образование моему сыну. А счастье — это то, что ты должен строить сам, а не выпрашивать у родственников. Я подписала отказ от дачи. Можешь продать ее или возить туда детей. Это мой последний подарок твоей семье.
— Дача? — Марина фыркнула. — Там забор завалился и крыша течет! Нам деньги нужны, а не рухлядь!
— Значит, починишь крышу, Игорь.
Денис стоял за моей спиной, молчаливый и надежный. Он вообще мало говорил в последнее время — наговорился за семь лет ипотеки.
— Инструменты я тебе дам.
Игорь ничего не ответил. Быстро черкнул подпись, бросил ручку на стол и вышел, волоча за собой ворчащую жену.
Мы вышли на улицу.
Весенний ветер ударил в лицо, пахло талым снегом, мокрым асфальтом и чем-то свежим, освобождающим.
— Ты как? — Денис обнял меня за плечи.
— Легко, — сказала я. И это было правдой. — Поехали за сыном.
— Поехали.
Вечером позвонила мама. Голос у нее был усталый, но ровный.
— Я записалась в группу скандинавской ходьбы, — сказала она. — И к стоматологу. У меня на это теперь есть деньги. Представляешь?
— Представляю, мама.
— Аля… я тут подумала. Приходите в субботу на пироги? Только вы трое. Я хочу с внуком посидеть.
— Придем. Обязательно.
Я нажала отбой и посмотрела в окно.
На детской площадке горели фонари, мой сын гонял мяч с друзьями. Денис читал на кухне книжку — впервые за много лет не документы, не отчеты, а просто бумажный том, купленный в мягкой обложке на вокзале.
Впереди было еще много всего. Игорь наверняка не успокоится. Мама будет метаться между чувством вины и привычкой жалеть. Но это уже не моя война.
У меня появился иммунитет.
Он вырабатывался долго — тридцать пять лет, если быть точной. Через белые джинсы вместо свадебного платья, через комнату с тараканами, через ипотечные квитанции, подшитые в отдельную папку. Через бабушкины очки и слова, сказанные ею за праздничным столом.
Иммунитет к чужой безответственности, привитый собственной кровью.
Кажется, у мамы он тоже начал вырабатываться.
Я закрыла окно. В комнате было тепло, пахло ужином и обычным, будничным счастьем, которое мы не покупали в кредит у родственников.
Мы заработали его сами.