Анна всегда считала, что у счастья есть запах. В их подмосковном доме оно пахло свежезаваренным эрл греем, воском для паркета и дорогим парфюмом Вадима — терпким, с нотками кедра. Двадцать лет брака пролетели как один затяжной, невероятно красивый сон. «Жемчужная свадьба не за горами», — кокетливо напоминала она подругам, вызывая у тех вздохи искренней, но тяжелой зависти.
Вадим был идеальным. Внимательный муж, успешный архитектор, человек слова. Он до сих пор приносил ей цветы по пятницам, просто так, без повода. Их взрослая дочь Соня уже училась в Лондоне, и дом превратился в тихое, уютное гнездо для двоих, где каждый угол дышал гармонией.
Все изменилось в обычный четверг, когда Анна решила разобрать антресоли в гостевой спальне. Вадим уехал в командировку в Питер, и она, вооружившись энтузиазмом хозяйки, наткнулась на него — старый кожаный чемодан с массивными медными застежками. Этот чемодан принадлежал Вадиму еще до их знакомства. Он всегда говорил, что там хранятся старые чертежи и студенческие конспекты, «хлам, который жалко выбросить, но некогда разобрать».
Поддавшись необъяснимому порыву, Анна щелкнула замками. Внутри, под слоем пожелтевших калек, лежал тугой сверток, перевязанный обычной бечевкой. На нем не было надписей, только едва уловимый, призрачный аромат — смесь старой пудры и горького миндаля. Сердце Анны пропустило удар. Это был запах её матери, Елены Сергеевны, ушедшей из жизни пятнадцать лет назад.
Дрожащими пальцами она развязала узел. Внутри оказались письма. Десятки писем.
«Мой дорогой В. Я знаю, что это безумие. Каждое твоё прикосновение к её руке на семейном ужине отзывается во мне физической болью. Но когда ты смотришь на меня через зеркало в прихожей, я понимаю — мы оба прокляты этой тайной».
Почерк был узнаваем мгновенно. Размашистые, чуть наклоненные влево буквы матери. Анна почувствовала, как комната начала медленно вращаться. Она опустилась прямо на пыльный пол, прижимая листок к груди.
— Этого не может быть, — прошептала она в пустоту. — Это какая-то ошибка. Сценарий, черновик романа…
Но даты на штемпелях говорили об обратном. Письма охватывали период в пять лет. Самых счастливых, как ей казалось, лет её замужества. Пока Анна пекла пироги и ждала мужа с работы, пока они вместе выбирали обои для детской, её муж и её мать вели эту параллельную, невидимую жизнь.
Она открыла следующее письмо, датированное июнем 2008 года. Тот год, когда они отдыхали в Сочи всей семьей.
«Вадим, вчера у моря, когда Анечка отошла купить мороженое, ты сказал, что никогда не любил её так, как меня. Не говори так. Это убивает меня и воскрешает одновременно. Мы должны прекратить это, пока она не заметила. Она слишком чистая, слишком доверчивая. Она не переживет правды».
Анна задохнулась. Каждое слово впивалось в кожу раскаленной иглой. Она вспомнила тот отпуск. Вспомнила, как Вадим заботливо накрывал её плечи пледом, как мать улыбалась им, сидя в шезлонге. Оказывается, эта улыбка была маской, за которой скрывалась бездна.
В голове всплывали обрывки воспоминаний, которые раньше казались невинными. Слишком долгие прогулки Вадима и Елены Сергеевны «за хлебом». Затянувшиеся обсуждения классической литературы на кухне, пока Анна укладывала маленькую Соню. Взгляды, которые она принимала за взаимное уважение зятя и тещи.
— Ты ведь любил меня, — простонала Анна, глядя на свадебную фотографию в серебряной рамке, стоявшую на комоде. — Ты не мог так лгать.
Но письма продолжались. В них не было пошлости, в них была изнуряющая, выжигающая страсть двух людей, запертых в клетке обязательств. Мать писала о «невозможности дышать в его отсутствие», а Вадим… Анна нашла его ответы. Он оставлял черновики или, возможно, возвращенные письма.
«Лена, я смотрю на неё и вижу тебя. Это мой личный ад. Я обнимаю её, чтобы чувствовать твое тепло. Прости меня, если сможешь. Но я не в силах разорвать этот круг».
Анна почувствовала, как внутри что-то с тихим хрустом сломалось. Весь её мир, выстроенный с такой любовью и тщательностью, оказался декорацией из дешевой фанеры. Муж, которого она боготворила, видел в ней лишь тень другой женщины. Женщины, которая дала ей жизнь и которая эту жизнь методично разрушала за её спиной.
Она просидела на полу несколько часов. Свет в окне сменился с золотистого на сиреневый, а затем на глухой черный. Телефон на тумбочке завибрировал — пришло сообщение от Вадима: «Любимая, я в отеле. Скучаю. Скоро буду дома».
Раньше это сообщение вызвало бы у неё улыбку. Теперь оно вызвало тошноту.
Анна аккуратно сложила письма обратно в чемодан. Она поняла, что не может просто закричать. В ней проснулась холодная, расчетливая ярость, свойственная женщинам, которых лишили самого дорогого — их прошлого. Если её жизнь была спектаклем, то пришло время сменить финал.
Она знала одно: Вадим вернется через два дня. И эти два дня станут последними днями его «идеальной» жизни. Она не просто предъявит ему письма. Она заставит его пройти через ту же пустоту, в которую он столкнул её сегодня.
Анна встала, отряхнула домашнее платье и подошла к зеркалу. На неё смотрела красивая, ухоженная женщина со стальными глазами.
— Ну что ж, мамочка, — негромко произнесла она, глядя в свое отражение. — Посмотрим, кто из нас лучшая актриса.
Следующее утро встретило Анну неестественной тишиной. Солнце заливало кухню, отражаясь от начищенных медных сотейников — символов её «образцового» быта. Она методично варила кофе, глядя, как темная жидкость поднимается в турке. Руки не дрожали. Вчерашнее оцепенение сменилось странным, почти хирургическим холодом.
Она знала: чтобы разрушить карточный домик, в котором она жила двадцать лет, нужно найти фундамент. А фундамент этой лжи был заложен еще до смерти матери.
Анна взяла отгул на работе, сославшись на мигрень. В каком-то смысле это было правдой — её виски сдавливал невидимый обруч. Снова поднявшись в гостевую спальню, она вытащила чемодан. Теперь она не просто читала письма, она анализировала их, как следователь.
Среди пожелтевших конвертов она заметила небольшой ключ с биркой «Янтарь». Анна нахмурилась. «Янтарь» — так назывался старый дачный кооператив, где у её родителей был крошечный домик, который они якобы продали сразу после смерти отца, еще до того, как Анна вышла замуж. По крайней мере, так ей всегда говорила мать.
— «Мы продали его, Анечка, чтобы оплатить твою учебу и свадьбу», — прошептала Анна, имитируя мягкий голос Елены Сергеевны. — Лгунья. Ты всегда была великой актрисой.
Анна быстро нашла документы на недвижимость в их домашнем сейфе. Вадим всегда доверял ей коды, ведь в «идеальном браке» не должно быть секретов. Пролистав папки, она обнаружила договор дарения. Дача в «Янтаре» не была продана. Она была переписана на имя Вадима за полгода до смерти матери.
Пазл начинал складываться в уродливую картину. Этот домик, затерянный в сосновом лесу, все эти годы был их убежищем. Пока Анна думала, что муж задерживается на стройках или проверяет объекты, он был там. С ней.
Она схватила ключи от машины. Дорога до «Янтаря» заняла два часа. Раньше этот путь казался ей дорогой в детство, но теперь каждый поворот шоссе вызывал спазм в горле. Она нашла нужный участок в самом тупике линии. Забор зарос диким виноградом, но калитка поддалась легко — петли были свежесмазаны.
Дом выглядел жилым. На крыльце не было осенней листвы, а окна сияли чистотой. Анна вставила ключ в замок. Сердце колотилось так сильно, что казалось, оно сейчас выпрыгнет из груди и разобьется о старые половицы.
Внутри пахло всё тем же: горьким миндалем и… мужским одеколоном. Но не тем, которым Вадим пользовался дома. Здесь стоял другой флакон — более дерзкий, более молодой. На вешалке в прихожей висел легкий шелковый шарф матери. Изумрудный. Анна помнила, как мать говорила, что потеряла его в театре.
Она прошла в гостиную. На столе стояла фоторамка. Анна ожидала увидеть там фото матери или их общее фото с Вадимом. Но с портрета на неё смотрел незнакомый юноша лет девятнадцати. У него были светлые волосы, как у Анны, и те же резко очерченные скулы, что и у Вадима.
Мир вокруг Анны окончательно рухнул.
— О боже… — она опустилась на диван, чувствуя, как холод подступает к самому сердцу. — Только не это.
Это был не просто роман. Это была вторая семья. Или нечто еще более запутанное. Она начала лихорадочно рыться в ящиках стола и нашла медицинскую карту на имя Арсения Вадимовича Волкова. Дата рождения… Анна быстро сосчитала. Арсений родился через три года после её свадьбы с Вадимом. В тот год, когда у Анны случился выкидыш, и она три месяца провела в глубочайшей депрессии, а Вадим и мать «по очереди» дежурили у её постели, поддерживая и утешая.
Оказывается, пока она оплакивала своего нерожденного ребенка, её мать носила ребенка от её мужа.
Тошнота подступила к горлу. Анна выбежала на крыльцо, жадно глотая холодный воздух. Ей хотелось сжечь этот дом вместе со всеми его тайнами, шарфами и медицинскими картами.
В этот момент её телефон зазвонил. Видеовызов от дочери из Лондона.
Анна судорожно вытерла слезы и попыталась придать лицу спокойное выражение. Она не могла сорваться сейчас. Не при Соне.
— Мам, привет! — Соня выглядела сияющей. — Ты чего такая бледная? Опять на диете?
— Нет, милая, просто много работы, — голос Анны дрогнул, но она удержала его. — Как твои дела?
— Мам, я на минутку. Хотела сказать… я купила билеты на субботу. Прилечу сюрпризом к папиному приезду. Мы же устроим праздничный ужин?
Ужин. Семейный праздник. Анна посмотрела на заросший сад, где, возможно, когда-то играл её единокровный брат — плод самого страшного предательства в её жизни.
— Конечно, родная. Мы устроим такой ужин, который никто никогда не забудет.
Положив трубку, Анна заперла дачу. В её голове созрел план. Она больше не была жертвой. Она была режиссером своей собственной драмы.
Она вернулась в город и первым делом отправилась в нотариальную контору. Затем — в частное детективное агентство. Ей нужно было знать, где сейчас этот мальчик, Арсений. И жив ли он, ведь в письмах матери в последние годы сквозила какая-то странная тревога, почти мольба о прощении.
Вечером она сидела в их роскошной гостиной, потягивая вино. Она переоделась в свое лучшее платье — темно-синее, строгое. Она смотрела на входную дверь, представляя, как Вадим войдет в неё через тридцать шесть часов.
Он будет улыбаться. Он обнимет её. Он спросит: «Как прошел твой день, Анечка?».
И она ответит. Но сначала она подготовит «сюрприз».
Анна достала ноутбук и начала печатать приглашения. Она пригласила старых друзей семьи, нескольких коллег Вадима и… она нашла контакт Арсения в социальных сетях. Красивый парень, талантливый художник, судя по профилю. В графе «родители» — прочерк. В графе «о себе» — «Сын своей матери».
Она написала ему личное сообщение: «Арсений, я знала твою маму, Елену. У меня есть вещи и письма, которые принадлежат тебе по праву. Приходи в субботу по этому адресу. Будет вечер памяти».
Ловушка была расставлена.
Ночью Анне снилась мать. Елена Сергеевна стояла в конце длинного коридора, прижимая палец к губам. Она не выглядела виноватой. Она выглядела печальной. «Ты не понимаешь всей правды, Аня», — шептала она. «Правда — это не только письма. Правда — это то, что осталось за полями».
Анна проснулась в холодном поту. «За полями»? Что еще она могла упустить?
Она снова открыла чемодан и начала перечитывать последние письма, написанные за месяц до смерти матери от скоротечного рака.
«Вадим, я ухожу. Больше некому будет хранить твою тайну. Ты должен рассказать ей всё сам, до того, как Арсений вырастет и начнет задавать вопросы. Но я знаю, ты трус. Ты предпочтешь душить её своей «идеальностью», чем признаться в том, что ты сделал в ту ночь, когда Соня родилась».
Анна замерла. Соня. При чем тут рождение Сони? Соня была их первенцем, их светом.
Она судорожно начала искать в документах свидетельство о рождении дочери. И тут её взгляд упал на группу крови. У Вадима — вторая, у Анны — первая. У Сони… третья?
Анна не была медиком, но она знала основы биологии. У родителей с первой и второй группой крови не может родиться ребенок с третьей. Никогда.
Пустота, в которую она падала, оказалась бездонной.
— Значит, и Соня… не моя? — прошептала она, и стены дома, казалось, начали рушиться на неё с оглушительным грохотом.
Весь следующий день Анна провела в состоянии пугающей, ледяной сосредоточенности. Она напоминала сапера, который обнаружил, что под его домом заложена не одна мина, а целая сеть фугасов, соединенных между собой невидимыми нитями.
Группа крови Сони. Это открытие парализовало её сильнее, чем измена мужа с матерью. Если Соня не её дочь... то чья? И где тогда её собственный ребенок, которого она, как ей казалось, родила в ту грозовую июньскую ночь двадцать лет назад?
Анна помнила те роды смутно. Тяжелый наркоз, осложнения, бесконечные коридоры частной клиники, которую выбрал Вадим. «Тебе нужно поспать, Анечка, всё позади», — шептал он тогда, целуя её влажный лоб. Мать была рядом, держала её за руку. А когда Анна очнулась, ей принесли Соню. Маленький розовый сверток. Самое дорогое, что у неё было.
Теперь этот сверток превратился в огромный знак вопроса.
Раздался звонок в дверь. На пороге стоял молодой человек. Тот самый, с фотографии на даче. Арсений.
В реальности он был еще больше похож на Вадима, чем на снимке. Тот же разворот плеч, та же привычка чуть наклонять голову вбок, когда он прислушивается. Но в его глазах не было уверенности Вадима; в них читалась настороженность и какая-то застарелая обида.
— Здравствуйте, — произнес он глухим голосом. — Вы написали мне. Вы Анна?
— Да, — она отступила назад, пропуская его в холл. — Проходи, Арсений. Спасибо, что пришел.
Они сели в гостиной. Анна видела, как он оглядывает роскошную обстановку — итальянскую мебель, подлинники картин на стенах. Его взгляд задержался на портрете Сони.
— Она красивая, — тихо сказал он. — Моя... сестра?
Анна почувствовала, как по спине пробежал холод.
— По документам — да. Арсений, я нашла письма. Я знаю про тебя и про твоего отца. И про мою мать.
Парень горько усмехнулся.
— «Про отца»? Вадим Волков — человек, который присылал деньги на карточку раз в месяц и появлялся на пару часов по праздникам, пахнущий чужой жизнью и дорогим табаком. Мама любила его до безумия. Она до последнего вздоха ждала, что он заберет нас. А он говорил, что «не может разрушить твой мир».
— Мой мир, — повторила Анна с иронией. — Оказывается, мой мир был построен на твоих слезах и на обмане. Но скажи мне, Арсений... что ты знаешь о Соне?
Арсений замялся. Он достал из рюкзака потрепанный блокнот — дневник Елены Сергеевны, который Анна не нашла в чемодане.
— Мама оставила это мне перед смертью. Сказала: «Прочитай, когда тебе будет двадцать». Мне исполнилось двадцать неделю назад. Я не хотел идти к вам. Не хотел ломать вашу «идеальную картинку». Но ваше сообщение... я понял, что вы уже всё знаете. Почти всё.
Он протянул ей блокнот. Анна открыла страницу, помеченную датой рождения Сони.
«Грех мой не искупить ни молитвами, ни слезами. Вадим совершил безумие, а я стала его соучастницей. Когда врач сказал, что ребенок Ани не выжил, Вадим сошел с ума. Он знал, что Аня не вынесет этого. И в ту же ночь, в том же отделении, отказница — молодая студентка — родила девочку. Вадим заплатил огромные деньги. Он заменил детей. Он украл чужого ребенка, чтобы спасти Аню от горя. А через три года я родила ему сына. Мой Арсений — единственный настоящий Волков по крови в этой семье. А Соня... Соня — дитя случайности, купленное за пачки банкнот».
Анна выронила блокнот. Воздух в комнате стал густым, как свинец.
Значит, её ребенок умер. Настоящий ребенок, которого она ждала девять месяцев, просто исчез в неизвестной могиле под чужим именем или был утилизирован как «медицинские отходы». А девочка, которую она растила, которой отдавала всю душу, была куплена Вадимом как живая игрушка, чтобы сохранить фасад их брака.
И мать знала. Мать знала и молчала, параллельно воспитывая собственного сына от зятя.
— Она любила её, — внезапно сказал Арсений, глядя на Анну с жалостью. — Мать любила Соню. Она говорила, что это её единственная возможность быть рядом с ним через тебя. Это было какое-то извращенное искупление.
— Искупление? — Анна вскочила. — Это было предательство! Она украла мою скорбь, она украла мою правду! Она позволила мне двадцать лет любить чужого ребенка, считая его своим!
— Соня не виновата, — твердо произнес юноша. — Она считает вас матерью.
— Она и есть моя дочь! — выкрикнула Анна, и в этом крике было столько боли, что Арсений вздрогнул. — Не по крови, так по каждой бессонной ночи, по каждой вылеченной простуде! Но он... как он мог смотреть мне в глаза все эти годы?
В этот момент в прихожей послышался звук открывающейся двери. Раньше времени.
— Анечка, я дома! — голос Вадима прозвучал бодро, по-хозяйски. — Рейс перенесли на пораньше, решил сделать сюрприз...
Он вошел в гостиную, еще не сняв пальто. Увидев Арсения, Вадим замер. Его лицо мгновенно стало землисто-серым. Пакет из дьюти-фри выпал из его рук, и бутылка дорогого коньяка разбилась, заливая ковер темной, пахнущей спиртом лужей.
— Арсений? — прошептал Вадим. — Что ты здесь делаешь?
— Он пришел на ужин, дорогой, — голос Анны был тихим и страшным. — На тот самый семейный ужин, который мы планировали. Только состав гостей немного изменился.
Вадим перевел взгляд на жену, затем на открытый дневник на полу, затем на старый чемодан, который Анна предусмотрительно выставила на середину комнаты.
— Аня, я всё объясню... — начал он, делая шаг к ней.
— Объяснишь что? — Анна горько усмехнулась. — То, как ты спал с моей матерью? Или то, как ты купил мне дочь на рынке живого товара, потому что тебе было лень возиться с моей депрессией? Или, может, расскажешь, где похоронен мой настоящий ребенок?
Вадим рухнул в кресло, закрыв лицо руками. Он не оправдывался. Он просто сдулся, как проколотый мяч. Вся его импозантность, вся его уверенность исчезли, обнажив жалкого, перепуганного мужчину, который всю жизнь строил плотины из лжи, надеясь, что паводок никогда не наступит.
— Я любил тебя, — пробормотал он из-под ладоней. — Я хотел, чтобы ты была счастлива. Я не мог видеть, как ты умираешь от горя.
— Ты не меня любил, Вадим. Ты любил свой комфорт. Ты создал себе удобную версию жизни, где у тебя была верная жена, страстная любовница под боком и наследник на стороне. Ты — архитектор, верно? Ты спроектировал этот дом на костях моего доверия.
Арсений встал.
— Я, пожалуй, пойду. Мне здесь не место.
— Нет, останься, — Анна посмотрела на него. — Завтра прилетает Соня. Она должна узнать брата. И она должна узнать правду о том, кто её родители.
— Нет! — Вадим вскинул голову. — Пожалуйста, Аня! Не ломай ей жизнь! Она не переживет этого!
— Она сильнее, чем ты думаешь, — отрезала Анна. — Она — единственное настоящее, что выросло в этом болоте лжи. И я не позволю ей больше жить в фантомном мире.
Она подошла к окну. На улице сгущались сумерки. Через два дня здесь будет Соня. Через два дня этот дом окончательно перестанет быть их общим домом.
— Уходи в гостевой домик, Вадим, — не оборачиваясь, сказала она. — И не смей входить сюда без моего разрешения. Завтра мы будем решать, как мы будем всё это разрушать. Чтобы на руинах выросло хоть что-то честное.
Когда Вадим, пошатываясь, вышел, Анна повернулась к Арсению.
— Ты голоден? — спросила она с какой-то странной, почти материнской нежностью. — Пойдем на кухню. Нам нужно поговорить. О твоей матери. И о том, почему она так боялась «того, что осталось за полями».
В дневнике была еще одна запись, которую Арсений не успел ей показать. И эта запись касалась не Вадима, а самой Анны.
Кухня, которая всегда была сердцем дома, теперь напоминала операционную — холодную и стерильную. Арсений сидел за столом, сжимая в руках кружку с остывшим чаем. Анна стояла у окна, глядя на темный силуэт мужа, который мерил шагами дорожку у гостевого домика.
— Арсений, — тихо позвала Анна, не оборачиваясь. — Ты сказал, что в дневнике была еще одна запись. Та, что «за полями». О чем она?
Юноша медленно перелистнул последние страницы потрепанного блокнота. Его пальцы заметно дрожали.
— Мама написала это за три дня до смерти. Она была в бреду, но почерк стал удивительно четким, будто она вложила в эти строки остатки жизни.
Он начал читать:
«Аня всегда винила себя в том, что отец ушел из семьи, когда ей было пять. Она думала, что он разлюбил её. Но правда в том, что Вадим — не первый мужчина, которого я делила с дочерью. Точнее... всё было наоборот. Николай, муж мой и отец Ани, узнал правду, которую я хранила годами. Вадим появился в моей жизни задолго до того, как встретил Аню. Он был моим студентом, моим коротким, безумным романом в санатории. Когда через семь лет он пришел в наш дом как жених моей дочери, я едва не сошла с ума. Я хотела закричать, прогнать его, но он посмотрел на меня так... и я промолчала. Я позволила этому браку случиться, потому что не могла отпустить его во второй раз. Весь этот двадцатилетний кошмар — лишь продолжение той первой лжи. Аня, прости меня. Ты никогда не была «тенью». Это я была твоим проклятием».
Анна слушала, и ей казалось, что она падает в бесконечный колодец. Значит, Вадим не просто нашел её и полюбил. Он вошел в её жизнь, зная, кто её мать. Он использовал её как прикрытие, как способ быть ближе к своей первой страсти. Их встреча, которую она считала судьбой, была тщательно спланированным ходом шахматиста.
— Значит, всё было ложью, — голос Анны сорвался на шепот. — С самого первого «здравствуй».
— Не всё, — Арсений встал и подошел к ней. — Мама писала, что Вадим со временем действительно привязался к вам. Что его забота о Соне и о вас была его способом заглушить совесть. Он строил этот «идеальный замок», чтобы самому поверить, что он не монстр.
Суббота наступила пугающе быстро. Анна не спала эти двое суток. Она собрала вещи Вадима в те самые чемоданы, которые хранили их тайны. Она вызвала адвоката и подготовила документы на развод и раздел имущества. Но главное испытание было впереди — аэропорт.
Соня влетела в зал прилета, как вихрь — яркая, смеющаяся, в модном лондонском пальто.
— Мамочка! — она бросилась на шею Анне. — А где папа? Почему он не приехал?
Анна обняла её, вдыхая запах волос своей дочери. «Моя», — упрямо подумало сердце. Кровь — это просто химия. Любовь — это выбор.
— Сонечка, нам нужно серьезно поговорить. Поедем домой.
Дома их ждала тяжелая сцена. Вадим сидел в гостиной, постаревший на десять лет. Рядом с ним, в тени книжных стеллажей, стоял Арсений.
Разговор длился пять часов. Были крики, были слезы Сони, которая сначала не верила, потом обвиняла, а потом просто сидела на полу, закрыв уши руками. Вадим пытался ползать на коленях, клялся, что «хотел как лучше», но под ледяным взглядом Анны его слова рассыпались в прах.
— Ты украл у меня право знать мою дочь, — сказала Анна, указывая на Соню. — Ты украл у этой девочки её корни. Ты сделал нас всех заложниками своей трусости.
— Мам... — Соня подняла глаза, полные слез. — Кто я? Если я не ваша... то чья?
— Ты моя, — твердо ответила Анна, садясь рядом с ней на пол и обнимая за плечи. — Генетика дала тебе другие клетки, но я дала тебе свою жизнь. Мы найдем твою биологическую мать, если ты захочешь. Мы найдем могилу того ребенка, которого я не успела обнять. Но ты — моя дочь. И это единственная правда, которая останется в этом доме.
Она повернулась к Вадиму.
— Уходи. Сейчас. Машина ждет у ворот. Все документы у адвоката. Я оставляю тебе дачу в «Янтаре» — живи там со своими призраками. Арсений останется здесь, если захочет. Ему нужно окончить учебу, и я помогу ему. Он — единственный, кто в этой истории ни в чем не виноват.
Вадим посмотрел на Соню, надеясь на слово прощения, но та отвернулась. Он медленно взял чемодан — тот самый, кожаный — и побрел к выходу. Дверь захлопнулась, и этот звук прозвучал как выстрел, ставящий точку в двадцатилетней главе.
Прошел месяц.
Дом наполнился новыми звуками. Арсений переехал в гостевую комнату; он оказался талантливым художником и теперь писал портрет Сони — настоящий, честный, без «идеальных» фильтров. Они с Соней долго привыкали друг к другу, но общая боль предательства стала тем мостом, который их соединил.
Анна сидела на веранде, наблюдая за ними. Она похудела, в её волосах прибавилось седины, но взгляд стал ясным и твердым. Она больше не пахла горьким миндалем и старой кожей. Теперь от неё пахло свежим ветром и переменами.
Она достала из кармана письмо, полученное сегодня утром. Это был ответ из архива той самой клиники. Она нашла место, где был похоронен её ребенок. Завтра она поедет туда. Одна. Чтобы окончательно попрощаться с прошлым.
— Мам! — позвала Соня из сада. — Иди к нам, Арсений говорит, что свет сейчас идеальный для фото!
Анна улыбнулась. Впервые за долгое время искренне.
— Иду, родные. Иду.
Жизнь не стала идеальной. Она стала настоящей. Осколки разбитого мира всё еще ранили ноги, но Анна знала: по этому битому стеклу можно идти вперед, если ты больше не боишься смотреть правде в глаза.
