В опустевшем доме пахло сыростью и забытыми вещами. Марина не включала свет третий день – ей было всё равно. Она приехала сюда не жить. Она приехала сюда ждать, пока всё закончится. Само.
Бабушкин дом в Тополином стоял крайним на улице. Дальше – только поле, овраг и кладбище за берёзовой рощей. Когда Марина была маленькой, здесь жили сто семьдесят дворов. Теперь осталось тридцать. Из них два – заколоченные, в одном – глухая старуха, которая не выходила со двора, в последнем – кто-то пил, судя по звукам.
Марина привезла с собой чемодан, коробку с документами и ничего больше. Квартиру в Москве она оставила Игорю – забирай, подавись. Он откупился от Марины. Машину продала. Деньги лежали на карте, которую она не собиралась трогать. Зачем? Она ела то, что нашла в погребе – бабушкины закатки трёхлетней давности. Огурцы горчили, но какая разница.
Ночами она лежала на продавленном диване и смотрела в потолок. Не плакала. Слёзы кончились ещё в декабре, когда она подписала бумаги о разводе. Игорь тогда сказал: «Ты стала невыносимой». Она не возразила. Он был прав. После того, что случилось с Аней, она стала невыносимой для всех – включая себя.
***
…Полтора года назад Аня возвращалась с дня рождения подруги. Ей было восемнадцать, она только получила права, она смеялась в трубку – Марина слышала этот смех. А потом – тишина. Долгая, страшная тишина, в которой всё уже случилось.
Потом были звонки, дорога, коридоры. Марина не помнила деталей. Помнила только, что вошла одним человеком, а вышла другим. Без дочери. Без будущего. Без себя.
Игорь прилетел из командировки на следующий день. Они стояли рядом, но не вместе. Между ними уже тогда была трещина, которую ничем не заделать. Аня была их единственным общим – смыслом, проектом, любовью. Без неё они оказались двумя чужими людьми, которые восемнадцать лет делили кровать и не замечали, что давно не разговаривают.
Марина вернулась в школу через два месяца. Она преподавала русский и литературу. Дети смотрели на неё с опаской – она и раньше была строгой, а теперь стала каменной. Голос не дрожал, руки не тряслись. Она просто перестала чувствовать. Разбирала ошибки в сочинениях, ставила оценки, проверяла тетради. Механически. Как робот.
Весной её вызвала директриса.
– Марина Сергеевна, родители жалуются.
– На что?
– На ваш тон. Поведение. На то, что вы… холодная.
Марина посмотрела на неё и ничего не ответила. Что тут скажешь? Она была холодная. Внутри неё больше ничего не осталось.
Заявление об уходе она написала сама. Директриса вздохнула с облегчением.
***
В Тополином Марина не была три года – с тех пор, как не стало бабушки. Дом завещали ей, но она ни разу не приехала. Сначала было некогда – работа, Аня, жизнь. Потом – незачем. А теперь…
Теперь ей нужно было место, где можно исчезнуть. И этот дом подходил идеально.
Первую неделю она почти не выходила. Спала, просыпалась, снова спала. Иногда сидела на крыльце и смотрела на заросший огород. Бабушка когда-то выращивала здесь помидоры, огурцы, укроп. Теперь всё затянуло крапивой и лебедой.
На восьмой день она увидела мальчика.
Он стоял у забора – маленький, светловолосый, в грязной футболке не по размеру. Стоял и смотрел. Не говорил ни слова, просто смотрел – серьёзными, взрослыми глазами на детском лице.
Марина отвернулась. Чужие дети – это было последнее, что она хотела видеть. Каждый ребёнок напоминал ей об Ане. О том, как она учила её кататься на велосипеде, как они вместе читали книжки, как Аня в пять лет сказала: «Мам, я буду писателем, потому что ты любишь буквы». Не стала. Не успела.
На следующий день он пришёл снова. И на третий. И на четвёртый. Молчал, смотрел. Не попрошайничал, не канючил. Просто стоял – как будто ждал чего-то.
– Чего тебе? – спросила она не выдержав.
Мальчик не ответил. Только переступил с ноги на ногу. Марина заметила, что коленки у него острые, торчат из коротких шорт, как у воробья.
– Есть хочешь?
Он кивнул.
Она вынесла ему кусок хлеба с маслом и стакан молока – купила в сельпо накануне, хотя сама почти ничего не ела. Мальчик взял, сел прямо на землю у забора и стал есть – быстро, жадно, как щенок, которого давно не кормили.
Марина смотрела на него и чувствовала что-то странное. Не жалость. Не интерес. Просто… что-то. Словно в пустой комнате вдруг сквозняк прошёл – и занавеска шевельнулась. Признак того, что мир ещё существует.
Она вспомнила, как Аня в детстве так же жадно ела мороженое. Облизывала губы, чтобы ни капли не пропало. Марина тогда смеялась: «Не торопись, никто не отберёт». А Аня отвечала: «Оно же тает, мама! Тает!»
Всё тает. Всё утекает сквозь пальцы. Дети вырастают, уезжают, исчезают. Мужья устают, уходят. Жизнь заканчивается – иногда раньше, чем ты готов.
– Как тебя зовут?
– Митя.
– Ты откуда?
Он кивнул в сторону покосившегося дома через два двора.
– Там живёшь?
– Угу.
– С кем?
– С бабой Валей.
Больше он не сказал ничего. Доел, поставил стакан на ступеньку и ушёл. Марина проводила его взглядом.
В сельпо работала тучная женщина в цветастом халате – Зоя Павловна. Она знала всё обо всех и любила поговорить. Магазин был единственным местом в Тополином, где ещё теплилась жизнь – сюда приезжал хлебный фургон, здесь продавали крупу и консервы, здесь собирались старухи посудачить.
Марина зашла за хлебом и сахаром. Зоя Павловна окинула её оценивающим взглядом.
– Вы ж Клавдии Петровны внучка? Той, что раньше тут жила?
– Да.
– Надолго к нам?
Марина пожала плечами. Надолго – это сколько? До конца? До того момента, когда всё закончится?
– Не знаю пока.
Зоя Павловна кивнула, как будто услышала больше, чем прозвучало.
– Митька-то? – спросила Марина, сама не зная зачем. – Который у забора стоит. Что с ним?
– А, сиротинушка, считай. – Зоя Павловна оживилась. – Мать его, Ленка, года три назад уехала на заработки – и с концами. Сначала звонила, деньги слала. Потом перестала. Баба Валя говорит – мол, бросила, кукушка. А может, случилось чего. Кто знает. В большом городе всякое бывает.
– А отец?
Зоя Павловна махнула рукой.
– Какой отец? Ленка сама не знала, от кого понесла. Гулящая была. Баба Валя её и растила-то через пень-колоду, а теперь Митька на ней повис. Старая, больная, пьющая – какая из неё нянька?
– И как она справляется?
– Да никак. – Зоя Павловна понизила голос, хотя в магазине никого не было. – Пьёт она. С утра до ночи. Мальчонка то здесь, в магазине, то на улице. Я его подкармливаю иногда. Хлеба дам, молока. Жалко же.
Марина молча взяла пакет с продуктами и вышла.
На следующее утро Митя снова пришёл к забору. И она снова его покормила.
– Заходи, – сказала она. – Чего на земле сидеть.
Он посмотрел на неё с недоверием, но зашёл. Осторожно, как бездомный кот, которого позвали в дом.
Так и началось.
Митя приходил каждый день. Сначала только есть – молча, быстро, не поднимая глаз. Потом стал задерживаться. Сидел на крыльце, пока Марина возилась в доме. Она не гнала его. Не заговаривала. Просто позволяла быть рядом.
Однажды он спросил:
– А ты чего приехала?
– Жить.
– Тут никто не живёт. Тут только доживают.
Марина посмотрела на него. Семь лет, а говорит как старик.
– Может, и я доживать приехала.
Митя нахмурился.
– Не надо, – сказал он серьёзно. – Ты хорошо кормишь.
Она чуть не улыбнулась. Почти.
Через неделю она заметила, что он не умеет читать. Совсем. Семь лет – а буквы не знает.
– В школу не ходил?
– Бабушка не отдавала. Говорила – зачем.
Марина почувствовала, как что-то сжалось внутри. Не жалость. Злость. На бабку, на мать, на весь этот мир, где дети растут как сорняки – никому не нужные.
– Хочешь, научу?
Митя поднял на неё глаза. В них мелькнуло что-то – надежда? страх?
– Зачем тебе?
– Затем, – отрезала она. – Садись.
Она нашла в чемодане старую тетрадь и ручку. Написала: А, Б, В.
– Это буквы. Из них складываются слова. Из слов – всё остальное.
Митя смотрел на тетрадь так, будто она открыла ему дверь в другой мир.
Марина не думала о том, зачем это делает. Просто делала. Двадцать лет она учила детей – и тело помнило эти движения, эту интонацию, этот ритм. Объяснить, показать, проверить, похвалить. Рука сама выводила буквы на бумаге.
И вдруг она поняла: впервые за полтора года она делает что-то не для себя. Не чтобы заполнить время, не чтобы убить часы до темноты. Для кого-то другого. Для этого тощего мальчишки с воробьиными коленками.
Это было странное чувство. Почти забытое.
Она учила его каждый день. По часу, по два. Он схватывал жадно, как пересохшая земля впитывает воду. Через две недели читал по слогам. Через месяц – целыми словами.
– Ма-ма мы-ла ра-му, – читал он, водя пальцем по странице.
– Молодец.
Он поднял голову.
– А твоя мама раму мыла?
Марина замерла.
– Моей мамы давно нет.
– А дети у тебя есть?
Она не ответила. Встала, вышла на крыльцо. Закурила – хотя бросала десять лет назад.
Руки дрожали. Аня ненавидела, когда она курила. В подростковом возрасте устраивала скандалы, прятала сигареты, однажды даже расплакалась: «Мам, ну пожалуйста, брось! Я боюсь за тебя!» Марина тогда бросила. Ради Ани. А теперь Ани нет, и можно снова травить себя – какая разница.
Митя вышел следом. Сел рядом, притих.
– Я чего-то плохое сказал?
– Нет.
– Тогда почему ты грустная?
Марина молчала. Сигарета догорала между пальцами. Дым уходил в вечернее небо – туда, где уже загорались первые звёзды.
– Была дочка, – сказала она наконец. – Аня. Её больше нет.
Слова вышли легче, чем она думала. Может, потому что Митя – ребёнок. Дети не говорят «соболезную». Не отводят глаза. Не спрашивают «как это случилось» с нездоровым любопытством.
Митя долго молчал. Потом взял её за руку – своей маленькой, грязной ладошкой.
– Мне тоже бывает грустно, – сказал он тихо.
Они сидели так, пока не стемнело. Две пустоты, прижавшиеся друг к другу.
***
В середине июня случилось то, что должно было случиться. Марина узнала от Зои Павловны – та прибежала к ней с утра, запыхавшаяся.
– Марина Сергеевна! Валентина-то… всё. Митька один там!
Марина не помнила, как добежала до соседнего дома. Дверь была открыта. Внутри было тихо – так тихо, как бывает только в пустых домах. Митя сидел на полу у кровати.
– Она не просыпается, – сказал он. – Я звал-звал, а она не отвечает.
Марина присела рядом, обняла его. Он вцепился в неё и зарыдал в голос – так, как плачут дети, которые не умеют прятать горе.
– Она плохая была, – всхлипывал он. – Ругалась. И пахла плохо. Но она моя. Моя была.
Марина гладила его по голове и ничего не говорила. Что тут скажешь? Она знала эту боль. Знала, как это – когда единственный человек, который у тебя есть, вдруг перестаёт отвечать. Неважно, хорошим он был или плохим. Он был твой. А теперь его нет.
Она держала Митю, пока он не затих. Пока не обмяк в её руках, как уснувший котёнок.
И только тогда заметила: её щёки мокрые. Она плакала вместе с ним. Впервые за полтора года – не о себе. О нём. Об этом маленьком человеке, который остался совсем один. Как и она.
Опека приехала через три дня. Женщина в очках и деловом костюме ходила по дому, записывала что-то в блокнот, качала головой.
– Мальчика заберём в приют. В районном центре есть детский дом, там хорошо…
– Нет, – сказала Марина.
Женщина подняла глаза.
– Простите?
– Он останется со мной.
– Вы ему кто?
– Никто. Пока.
Женщина нахмурилась.
– Это так не работает. Есть процедуры, проверки…
– Я знаю. – Марина говорила спокойно, но внутри неё что-то горело – впервые за полтора года. – Я буду оформлять опеку.
– У вас есть работа? Жильё?
– Да. Этот дом – мой. Деньги есть.
– А опыт работы с детьми?
– Я двадцать лет была учителем. Русский и литература. Могу дать контакты директора школы.
Женщина из опеки смотрела на неё долго, оценивающе.
– Это небыстрый процесс.
– У меня есть время, – ответила Марина. – И его больше, чем нужно.
Лето тянулось медленно и мучительно. Документы, справки, проверки. Марина ездила в район каждую неделю, сидела в очередях, заполняла бумаги. Митя жил у неё – временно, под её ответственность, пока решается вопрос.
Когда она уезжала в город, он провожал её до калитки.
– Ты вернёшься?
– Вернусь.
– Точно?
– Точно.
Он не верил. Слишком многие в его жизни уходили и не возвращались. Мать. Теперь бабушка. Почему эта чужая женщина должна быть другой?
Но Марина возвращалась. Всегда. С пачкой документов, с головной болью, с усталостью в каждой косточке. И каждый раз Митя встречал её у ворот – бросался навстречу, хватал за руку. Не обнимал – он ещё не умел обниматься. Просто держал. Не отпускал.
Однажды ночью Марина проснулась от шороха. Митя стоял в дверях её комнаты.
– Ты чего не спишь?
– Проверяю.
– Что проверяешь?
– Что ты здесь.
Она откинула одеяло.
– Иди сюда.
Он забрался к ней под бок, свернулся калачиком. Уснул сразу – крепко, доверчиво. А Марина лежала и смотрела в потолок.
Она вспоминала, как Аня в детстве так же приходила ночью. После страшного сна, после грозы, после ссоры в школе. Забиралась под одеяло, прижималась тёплым боком. «Мам, я тебя люблю». – «И я тебя, солнышко».
Митя не говорил «люблю». Он вообще мало говорил. Но его доверие – это молчаливое, осторожное доверие – было ценнее любых слов.
Он почти не говорил о бабушке. Только однажды спросил:
– А она на небе теперь?
– Наверное.
– Там хорошо?
– Говорят, да.
– Тогда ладно. – Он помолчал. – А моя мама тоже там?
Марина не знала, что ответить. Ленку так и не нашли. Может, с ней что-то случилось. Может, просто исчезла. Бывает и такое – люди исчезают, растворяются в большом городе, как капля в океане.
– Не знаю, Митя. Может, она где-то живёт и думает о тебе.
– Если бы думала – позвонила бы.
В его голосе не было обиды. Только констатация факта.
– Ты теперь моя мама? – спросил он вечером, когда она укладывала его спать.
– Если хочешь.
– Хочу.
Он закрыл глаза и уснул сразу – как засыпают дети, которые наконец чувствуют себя в безопасности.
Марина сидела рядом и смотрела на него. Светлые вихры, острые коленки, тонкие руки. Чужой ребёнок. Её ребёнок.
Она не заметила, как по щекам потекли слёзы. Тихие, не горькие.
***
Опеку оформили в конце июля. Ольга Ивановна – та самая женщина из опеки – вручила ей бумаги и сказала:
– Вы справитесь.
Это не было вопросом. Это было утверждением.
Марина кивнула.
Они вышли из здания администрации – она и Митя. Он держал её за руку.
– Теперь ты точно моя мама?
– Точно.
– Навсегда?
– Навсегда.
Он улыбнулся – впервые по-настоящему, широко, открыто.
– Тогда пошли домой.
***
Прошёл год.
Дом больше не пах сыростью и забытыми вещами. Марина перекрасила стены, починила крышу, разбила огород. Митя помогал – серьёзно, по-взрослому, как будто это было самое важное дело в его жизни.
Он пошёл в школу – в первый класс, хотя ему уже исполнилось восемь. Читал лучше всех, писал аккуратно, старательно выводя каждую букву. Учительница говорила: «Способный мальчик. Вы хорошо его подготовили».
Марина не отвечала. Просто кивала.
В мае они посадили яблоню. Там, где раньше была бабушкина клумба – заросшая, забытая, мёртвая. Марина выкопала яму, Митя помогал – таскал воду, держал саженец.
– Зачем яблоня? – спросил Митя.
– Чтобы было что-то живое. Чтобы росло.
– Мы же живые.
– Теперь да.
Он посмотрел на неё.
– А раньше ты была не живая?
– Раньше я была… пустая. Как этот дом, когда я приехала. Стены есть, крыша есть, а внутри – ничего. Только пыль и тишина.
Митя задумался. Почесал нос грязной рукой.
– А как это?
Марина улыбнулась. Она теперь часто улыбалась – и каждый раз это было немного больно, как разминать затёкшие мышцы. Но хорошо.
– Ты меня собрал заново. По кусочкам. Как пазл.
– Я люблю пазлы, – сказал он серьёзно. – Только у нас с бабой Валей не было.
– Купим.
– Правда?
– Правда.
Они стояли над свежевыкопанной ямой – она и он. Яблоня лежала рядом, ждала. Майское солнце грело спину, где-то пела птица. Деревня больше не казалась заброшенной. Или Марина просто перестала замечать.
– Мам, – сказал Митя. Он называл её так уже три месяца, но каждый раз у неё сжималось что-то внутри. – А можно я назову её Аня? Твоя дочка ведь Аней была?
Марина замерла.
Аня. Её девочка. Её солнышко. Та, которой больше нет.
И этот мальчик – чужой, ставший своим – хочет посадить дерево в её честь.
– Можно, – сказала она. Голос дрогнул, но не сломался.
Они опустили деревце в яму, засыпали землёй, полили водой. Митя притоптал землю вокруг ствола – старательно, как всё, что он делал.
– Расти, Аня, – сказал он шёпотом. – Мы будем за тобой ухаживать. Поливать и всё такое. Ты станешь большая, и у тебя будут яблоки.
Марина стояла и смотрела на него. На яблоню. На небо над их головами – чистое, синее, майское. На этот двор, где когда-то бегала она сама – маленькая, счастливая, не знающая, что жизнь может быть такой жестокой.
И такой щедрой.
Она приехала сюда не жить. Она приехала сюда ждать, пока всё закончится само.
Но вместо конца нашла начало.
***
Ваши лайки греют мне душу ♥️