Софокл написал трагедию «Филоктет» в 409 году до н. э. — почти за полвека до платоновской «Республики» с ее аллегорией пещеры. Но у Софокла есть своя пещера, и она имела два выхода. Драматург подчеркивает это в самом начале, хотя для действия деталь почти не нужна. Значит, важен не быт, а смысл.
В центре сюжета — раненый лучник Филоктет. Из-за зловонной раны греки оставили его на пустынном Лемносе, где он десять лет жил наедине с болью и ненавистью. Но именно у него остается то, без чего Трою не взять, и что так нужно грекам, — лук Геракла. Чтобы добыть волшебное оружие, к Филоктету отправляют хитроумного Одиссея и юного Неоптолема, сына Ахиллеса.
Дальше разворачивается своего рода педагогический эксперимент. Неоптолем оказывается между двумя наставниками. Одиссей учит победе любой ценой: слова важнее дел, обман допустим, если ведет к успеху. Филоктет говорит о чести, но и сам давит на юношу: годы одиночества сделали его жестким и недоверчивым.
Исследовательница Виктория Пичугина предлагает читать два выхода из пещеры как метафору морального выбора. Но оба они не ведут к свету и не дают ощущения правильности. Каждый из «учителей» по-своему порочен, предложенные версии добродетели — с изъяном. Отсюда у юноши чувство тупика: выбор есть, а правильного пути нет.
Пичугина отмечает и другую симметрию. Филоктет прожил в пещере десять лет и так и не вышел к желаемой жизни. Неоптолем повторяет его судьбу: он застревает между вариантами, где один путь сулит славу ценой принципов, а другой — принципы ценой славы. Два выхода означают две модели поведения, но ни одна не снимает личной ответственности.
Софокл показывает, что добродетели нельзя научиться простым следованием за старшими — даже за «правильными». Решение нужно принять самому. Но когда Неоптолем наконец делает выбор, на сцене появляется Геракл и объявляет божественную волю. Два выхода исчезают из текста, и пещера перестает быть метафорой. Как будто драматург напоминает: выбрать трудно, но ещё труднее жить с этим выбором без подтверждения свыше.
В этом смысле Софокл опережает Платона: его пещера — не темница невежества с единственным выходом к истине, а пространство мучительной нравственной развилки, где взросление измеряется не знанием, а готовностью отвечать за свои поступки.