Нотариус положила передо мной выписку из реестра. Я смотрела на строчку «единоличный собственник» и не узнавала фамилию. То есть узнавала, конечно. Это была девичья фамилия моей сестры.
— Как это возможно? — спросила я. — Бабушка умерла три недели назад. Когда Света успела?
— Дарственная оформлена одиннадцать месяцев назад, — нотариус сняла очки и посмотрела на меня с профессиональным сочувствием. — Ваша бабушка была дееспособна, подпись подлинная. Всё законно.
Одиннадцать месяцев. Бабушка тогда ещё ходила сама, варила варенье, жаловалась на соседских котов. И ни слова не сказала мне про дарственную.
Я вышла из нотариальной конторы и набрала номер сестры. Гудки шли долго, потом щелчок.
— Оль, привет! Ты чего звонишь, случилось что?
Голос беззаботный, звонкий. Как будто ничего не произошло.
— Света, я только что была у нотариуса. По поводу наследства.
Пауза. Короткая, почти незаметная.
— И что?
— Дача оформлена на тебя. С прошлого года.
— А, это... — она вздохнула. — Оль, я хотела тебе рассказать. Просто момент не подходил. Сначала бабушка болела, потом похороны, поминки. Не до того было.
— Одиннадцать месяцев, Света. У тебя было одиннадцать месяцев.
— Оль, давай не по телефону? Приезжай ко мне, поговорим нормально.
Она повесила трубку раньше, чем я успела ответить.
***
Мне сорок шесть, работаю заведующей аптекой в районной поликлинике. Зарплата средняя, на жизнь хватает, на роскошь — нет. Муж Костя — водитель маршрутки, сын Димка учится в колледже на автомеханика. Живём в двушке на окраине, ипотеку закрыли два года назад.
Светлана младше меня на четыре года. Замужем за владельцем автосервиса, живут в загородном доме, двое детей — мальчишки-погодки, уже студенты. У Светы своя машина, маникюр каждые две недели, отпуск в Турции два раза в год.
Бабушка Зоя Павловна была нашей общей бабушкой по материнской линии. Мама умерла восемь лет назад, отец ещё раньше. Бабушка осталась единственным старшим родственником.
Дача в Малиновке — шесть соток, домик-развалюха, яблони, кусты смородины. Для кого-то ерунда, а для нас с Костей это была мечта. Свой участок земли, свежий воздух, место, куда можно вывезти сына на выходные.
Бабушка всегда говорила: «Девочки, дачу поделите пополам. Вам обеим пригодится». Я верила. Дура.
***
К Светлане я поехала на следующий день. Она встретила меня у ворот своего участка — загорелая, в льняном платье, с бокалом чего-то холодного в руке.
— Оль, проходи! Я тебе тоже налью, жара такая.
Дом у неё был красивый. Двухэтажный, с верандой, с качелями на лужайке. Муж Светин, Геннадий, сидел в шезлонге и читал что-то в планшете. Помахал мне рукой, не вставая.
— Гена, мы с Олей поговорим, — Света кивнула в сторону беседки в углу участка. — Не мешай.
— Да я и не собирался, — буркнул он.
Мы сели в беседке. Света поставила передо мной запотевший стакан с лимонадом.
— Оль, я понимаю, ты расстроена. Но давай по порядку.
— Давай, — я не притронулась к стакану. — Объясни, как ты уговорила бабушку переписать дачу только на тебя.
— Я не уговаривала, — Света пожала плечами. — Она сама предложила.
— Не верю.
— Твоё право. Но это правда. Бабушка сказала, что ты и так при муже, при квартире, а у меня... Ну, ты знаешь, у нас с Геной были проблемы.
— Какие проблемы? — я нахмурилась. — Вы же в шоколаде живёте.
— Это сейчас. А год назад Гена чуть бизнес не потерял. Кредиты, долги, налоговая. Мы на грани были, Оль. Бабушка знала.
— И решила подарить тебе дачу? Ту самую развалюху в Малиновке?
— Она хотела помочь. Сказала: «Светочка, продашь, если совсем прижмёт. А Оле я потом объясню».
— Но не объяснила.
— Не успела, — Света опустила глаза. — Ты же знаешь, как быстро всё случилось. Инсульт, две недели в реанимации — и всё.
Я молчала. История звучала гладко. Слишком гладко.
— Света, — начала я медленно, — бабушка мне звонила каждую неделю. Каждую. Мы разговаривали по часу. Она ни разу не упомянула ни твои проблемы, ни дарственную.
— Она не хотела тебя расстраивать.
— Расстраивать? Она бы порадовалась, что помогла внучке! Она всегда хвасталась, когда делала что-то хорошее.
Света подняла глаза. В них мелькнуло что-то похожее на раздражение.
— Оль, ты что, мне не веришь?
— Нет.
— Тогда зачем приехала? Кричать? Требовать?
— Я приехала понять. Как моя сестра, которую я знаю сорок два года, смогла провернуть это за моей спиной.
Света встала. Лицо её изменилось — исчезла мягкость, появилась жёсткость.
— Знаешь что, Оля? Я тебе ничего не должна. Дача теперь моя. Законно. Хочешь судиться — судись. Но имей в виду: бабушка была в здравом уме, нотариус всё проверил. Ты проиграешь.
— Я не собираюсь судиться.
— Тогда чего ты хочешь?
— Правды.
Света усмехнулась.
— Правда в том, что я оказалась умнее. Ты всю жизнь была «хорошей девочкой» — помогала маме, возилась с бабушкой, работала в своей аптеке за копейки. А я жила. И когда представилась возможность получить что-то для себя — я её не упустила.
— Возможность? Ты имеешь в виду — обмануть больную старуху?
— Бабушка не была больной, когда подписывала документы! — Света повысила голос. — Она всё понимала!
— Тогда почему не сказала мне?
— Потому что я попросила её не говорить, — Света произнесла это спокойно, глядя мне в глаза. — Я знала, что ты закатишь истерику. Как сейчас.
Я встала. Руки дрожали, но голос получился ровным.
— Это не истерика, Света. Это констатация факта. Ты обокрала меня и обманула бабушку.
— Я её не обманывала! Она сама...
— Ты попросила её молчать. Это и есть обман. Ты использовала её доверие и её страх за тебя. Бабушка всегда тебя жалела. «Светочка такая хрупкая, Светочка так переживает». А Светочка просто умеет давить на жалость.
— Уходи, — сестра указала на калитку. — И не звони мне больше.
— Не собиралась.
***
Домой я вернулась поздно. Костя ждал на кухне с разогретым ужином.
— Ну что?
— Она всё подстроила, — я села на стул, уронила сумку на пол. — Год назад уговорила бабушку переписать дачу. И попросила молчать.
— Вот же... — Костя сжал кулаки. — А ты что?
— Ничего. Ушла.
— Оль, надо в суд подавать! Это мошенничество!
— Нет. Бабушка была дееспособна, документы в порядке. Мы проиграем.
— И что, просто так оставить?
Я посмотрела на мужа. Он злился за меня, хотел справедливости. Хороший мужик, честный. Не понимал, что справедливость — понятие растяжимое.
— Костя, — сказала я медленно, — дача стоит от силы полтора миллиона. Ну два, если с землёй. Адвокат обойдётся в триста тысяч минимум, и это без гарантий. Мы потратим деньги, нервы, время — и скорее всего проиграем.
— Тогда что?
— Ничего. Просто теперь я знаю, кто моя сестра на самом деле.
Я говорила это спокойно, но внутри что-то горело. Не гнев — гнев уже перегорел. Что-то похожее на ясность. Холодную, острую, как зимний воздух.
***
Через неделю позвонила тётя Люба — мамина двоюродная сестра. Мы редко общались, но на похоронах бабушки она подошла ко мне и сказала: «Оленька, если что — звони. Я многое знаю про вашу семью».
— Оля, я слышала про дачу, — голос у тёти Любы был тихий, заговорщицкий. — Света растрезвонила по всей родне, что ты на неё наезжаешь.
— Я не наезжаю. Я просто хочу понять.
— Понять там нечего, деточка. Светка всегда такая была. Ты просто не замечала.
— Что значит «такая»?
— Манипуляторша. Ещё в детстве. Помнишь, как она в седьмом классе твой дневник спрятала, а потом «нашла» и маме принесла? Героиней себя выставила.
— Смутно помню.
— А как она твоего первого парня увела? Витю того, рыжего?
Я замерла. Витя. Господи, я уже и забыла. Мне было семнадцать, ему девятнадцать. Мы встречались полгода, а потом он вдруг сказал, что «чувства прошли». Через месяц я увидела его со Светой. Им было весело.
— Оль, ты там?
— Да. Продолжай.
— Светка всю жизнь так. Сначала прикидывается овечкой, потом забирает что хочет. С бабушкой она тоже поработала. Знаешь, сколько раз она к ней ездила в тот год?
— Не считала.
— Каждую неделю, Оля. Каждую неделю на два-три дня. Привозила продукты, лекарства, гуляла с ней. Бабушка Зоя нарадоваться не могла: «Светочка такая заботливая!»
— А потом попросила дачу?
— Не попросила — намекнула. Светка умеет. Сначала расскажет про свои проблемы, поплачет, пожалуется. А потом бабушка сама предложит помочь. И Светка такая: «Ой, ну если ты настаиваешь...»
Я сидела молча, переваривая услышанное. Картинка складывалась. Год целенаправленной «заботы», подготовка почвы, и в нужный момент — удар.
— Тётя Люба, — спросила я, — а ты откуда всё это знаешь?
— Бабушка Зоя мне рассказывала. Мы с ней по телефону болтали иногда. Она хвасталась Светкой, а я слушала и думала: что-то тут не так. Слишком уж резко Светка заботливой стала.
— Почему ты мне раньше не сказала?
— А что бы это изменило? Ты бы мне поверила? Бабушка была жива, документы уже подписаны. Только хуже бы сделала.
Она была права. Я бы не поверила. Я до последнего думала, что сестра — это святое. Родная кровь, детство вместе, общие воспоминания.
А оказалось — фасад. Красивая картинка, за которой пустота.
***
Через месяц после того разговора Света выставила дачу на продажу. Я узнала случайно — увидела объявление на сайте недвижимости, когда искала участок для знакомых.
«Дача в Малиновке, 6 соток, домик, плодовые деревья. Срочно. 1 800 000 руб.»
Фотографии были свежие. Бабушкины яблони, её смородина, её скамейка у крыльца. Всё, что она любила, что холила сорок лет — на продажу.
Я позвонила Свете впервые за месяц.
— Ты продаёшь дачу?
— А тебе какое дело? — голос сестры был холодным.
— Бабушка эту дачу строила своими руками. Ты хоть это понимаешь?
— Оля, это моя собственность. Я могу делать с ней что хочу.
— Ты говорила, что тебе нужна была помощь. Что Гена чуть бизнес не потерял. А сейчас что — опять проблемы?
Пауза.
— Это не твоё дело.
— Света, я просто хочу понять. Тебе действительно были нужны деньги? Или ты просто увидела возможность урвать?
— Знаешь что? — голос сестры стал визгливым. — Я устала оправдываться! Бабушка сама мне дачу отдала. Сама! Потому что я о ней заботилась, пока ты работала в своей аптеке! Я ездила к ней каждую неделю, слушала её жалобы, возила по врачам. А ты звонила раз в неделю и считала, что этого достаточно!
— Я приезжала каждые выходные.
— Приезжала на пару часов! Чаю попить и уехать. А я оставалась. Я мыла полы, готовила, стирала. Я заслужила эту дачу!
Вот оно. Вот она — правда.
Не «бабушка хотела помочь». Не «Гена чуть бизнес не потерял». А «я заслужила». Света считала дачу платой за свои услуги. За год показной заботы.
— Света, — я говорила медленно, чётко, — ты не заботилась о бабушке. Ты её обрабатывала. Это разные вещи.
— Да пошла ты! — она бросила трубку.
***
Дачу Света продала через два месяца. Покупатель снёс бабушкин домик и начал строить коттедж. Яблони выкорчевали, смородину тоже.
Я узнала об этом от соседей по даче — они позвонили, спросили, не хочу ли я забрать бабушкин инвентарь, пока новые хозяева всё не выбросили. Я поехала.
Стояла на участке, смотрела на вырытые ямы, на кучи земли, на строительный мусор. От бабушкиной жизни ничего не осталось. Сорок лет труда — в мусорный контейнер.
Соседка, тётя Валя, вышла ко мне с чаем.
— Оленька, не убивайся. Светка твоя — известная штучка. Мы тут все знаем.
— Откуда знаете?
— Она же, когда дачу продавала, покупателям говорила, что бабушка ей всё завещала. Мол, сестра (то есть ты) от бабушки отказалась, не приезжала, не помогала. А она, Светочка, одна всё тянула.
— Что?!
— Вот так, деточка. Мы молчали, не хотели в чужие дела лезть. Но это неправда, мы же видели. Ты приезжала каждые выходные, грядки полола, забор чинила. А Светка появилась только в последний год.
Я стояла и не знала, что сказать. Сестра не просто забрала дачу — она ещё и мою репутацию растоптала. Перед чужими людьми выставила меня бессердечной дочерью, которая бросила бабушку.
— Тётя Валя, — спросила я, — а покупатели поверили?
— А им какая разница? Они участок покупали, не историю семьи. Но Светка старалась, это да. Видно было, что ей важно хорошей выглядеть.
В тот вечер я приняла решение.
***
Судиться за дачу я не стала — бессмысленно. Но кое-что сделать было можно.
Я написала длинное письмо. Всем родственникам, которых смогла вспомнить. Тёте Любе, дяде Серёже, троюродным сёстрам, бабушкиным подругам. Написала всё как было: про дарственную, про просьбу молчать, про продажу дачи, про ложь покупателям.
Не жаловалась, не обвиняла — просто изложила факты. Приложила скриншот объявления о продаже, копию выписки из реестра, даты.
— Оль, это месть? — спросил Костя, когда я показала ему письмо.
— Нет. Это правда. Пусть люди знают, с кем имеют дело.
— Света взбесится.
— Пусть.
Письмо я отправила в понедельник. К среде мне начали звонить.
Тётя Люба сказала, что давно подозревала, но не хотела верить. Дядя Серёжа выругался и пообещал «поговорить со Светкой по-мужски». Троюродная сестра Ира написала, что Света и у неё когда-то «одолжила» деньги и не вернула.
А в четверг позвонила сама Света.
— Ты что творишь?! — она кричала так, что я отодвинула телефон от уха. — Ты всю родню против меня настроила!
— Я рассказала правду.
— Какую правду?! Ты меня оклеветала! Я подам на тебя в суд!
— За что? За то, что я показала документы?
— За клевету!
— Света, клевета — это ложь. А я написала только факты. Дарственная — факт. Продажа — факт. То, что ты говорила покупателям, — тоже факт, у меня есть свидетели.
— Какие свидетели?!
— Соседи. Они всё слышали.
Молчание. Тяжёлое, злое.
— Ты за это заплатишь, — прошипела Света.
— Чем? Дачи у меня и так нет. Денег ты у меня не возьмёшь. Репутацию ты уже пыталась испортить — не вышло.
— Я тебе не сестра больше!
— Ты мне и не была сестрой, Света. Ты была паразитом, который прикидывался родственником.
Она бросила трубку.
***
Прошёл год. Света со мной не разговаривает — и слава богу. На семейных праздниках мы не пересекаемся: она перестала появляться после того, как дядя Серёжа при всех спросил, не собирается ли она и его дачу «унаследовать».
Гена, её муж, по слухам, таки потерял бизнес. Не год назад, а сейчас. Продал автосервис, выплатил долги. Живут они теперь скромнее, загородный дом продали, переехали в квартиру.
Деньги от бабушкиной дачи, видимо, тоже ушли на долги. Полтора миллиона — не та сумма, которая спасёт от краха.
Я не злорадствую. Просто констатирую факт: Света обманула бабушку, обманула меня, предала семью — и получила взамен полтора миллиона, которые утекли как вода. А потеряла — сестру, репутацию, уважение родни.
Справедливость? Может быть. Или просто карма.
Костя иногда говорит, что мне надо было судиться. Хотя бы ради принципа.
— Оль, ты бы хоть что-то получила. А так — ничего.
— Не ничего, Кость. Я получила свободу.
— От чего?
— От иллюзий. Сорок два года я думала, что у меня есть сестра. Близкий человек, которому можно доверять. А оказалось — фантом. Маска, за которой пустота.
Он молчит. Не понимает, наверное. Для него семья — это святое. Он из тех, кто простит всё ради сохранения отношений.
А я — нет. Не потому что злая. Потому что поняла: некоторые отношения не стоят сохранения. Некоторые люди — не семья, а просто случайные попутчики, которым повезло родиться в одном доме.
***
На прошлой неделе я ездила в Малиновку. Просто так, без причины. Захотелось посмотреть.
На бабушкином участке стоит коттедж — большой, кирпичный, с гаражом на две машины. Красивый дом. Чужой.
Я постояла у забора, посмотрела на место, где росли яблони. Теперь там газон и детская площадка. Хорошо хоть дети будут играть.
Соседка, тётя Валя, увидела меня, вышла.
— Оленька! Ты чего тут?
— Да так. Мимо проезжала.
— Заходи, чаю попьём.
Мы сидели у неё на веранде, пили чай с вареньем. Тётя Валя рассказывала про новых соседей — молодая семья, двое детей, муж программист, работает из дома.
— Хорошие люди, — говорила она. — Вежливые. Не то что некоторые.
Я улыбнулась. Тётя Валя до сих пор не может простить Свете ту ложь про меня.
— Оль, а ты как? — она посмотрела на меня внимательно. — Отпустила?
— Почти.
— Ты молодец. Некоторые всю жизнь в обидах варятся, а ты — нет. Бабушка Зоя тобой бы гордилась.
— Думаете?
— Знаю. Она мне говорила: «Олька у меня — стержень. Светка — ветер. Олька всегда на своих ногах стоит».
Я моргнула. В глазах защипало.
— Она правда так говорила?
— Правда, деточка. За месяц до смерти.
— Но она же дачу Свете...
— Дачу — это одно. А уважение — другое. Бабушка знала, что ты справишься. А Светка без подачек пропадёт. Вот и решила.
Я ехала домой и думала: может, тётя Валя права? Может, бабушка не была обманута — просто выбрала помочь той, кто слабее?
Но потом вспомнила: Света попросила молчать. Значит, понимала, что делает что-то нечестное. Значит, всё-таки манипуляция.
Впрочем, это уже неважно. Бабушки нет, дачи нет, сестры — тоже нет. Осталась только я. И мой дом, моя семья, моя жизнь.
Этого достаточно.
А вы смогли бы простить родную сестру, которая забрала наследство обманом?