Меня зовут Марина, мне тридцать три года. Работаю логистом в транспортной компании. Живу одна в однушке на седьмом этаже обычной панельки в Воронеже. Кот Барсик, фикус на подоконнике, сериалы по вечерам — вот и вся моя личная жизнь.
После расставания с Костей прошло полтора года. Он ушёл красиво — сказал, что «нам нужен перерыв», а через неделю выложил фото с новой девушкой из Сочи. Я тогда три дня не выходила из дома. Потом встала, умылась, выпила кофе и решила: больше никаких слёз из-за мужиков.
С тех пор жила тихо. На работу, с работы. Иногда — в кино с коллегой Наташей. Иногда — к маме на выходные. Ничего особенного. Ничего неожиданного.
Пока в моём почтовом ящике не начали появляться записки.
Первая записка
Это случилось в среду, в конце октября. Я вернулась с работы, открыла ящик — а там, между рекламой пиццерии и квитанцией за свет, лежал маленький листочек. Обычная бумага, вырванная из тетради в клеточку. Аккуратный почерк с наклоном вправо:
«Ты красивая. Не забывай об этом.»
Я оглянулась. В подъезде никого. Повертела листок в руках. Ни подписи, ни намёка, от кого. Первая мысль — кто-то перепутал ящики. У нас в подъезде двенадцать квартир, ящики стоят в ряд, замки половина жильцов давно сломала.
Выбросила записку и забыла.
Но через два дня появилась вторая.
Записки множатся
«Не грусти. Всё будет хорошо.»
Тот же почерк. Та же бумага в клеточку. Я стояла в подъезде и чувствовала, как по спине побежали мурашки. Кто-то наблюдал за мной? Откуда этот человек знал, что я грущу?
— Наташ, это нормально вообще? — спросила я коллегу на следующий день за обедом. — Записки в почтовом ящике без подписи?
— Может, тайный поклонник? — Наташа захихикала. — Романтика!
— Какая романтика? Это жутко!
— Да ладно тебе. «Ты красивая» — это же мило. Вот если бы написали «я знаю, где ты живёшь» — тогда да, жутко.
— Он и так знает, где я живу! Он записки в мой ящик кидает!
Наташа задумалась.
— Ну, камеру поставь. Или соседей поспрашивай.
Камеру я не поставила. Но начала присматриваться к соседям.
На первом этаже жила семья с тремя детьми — вечно орущими, вечно бегающими. Не до записок им. На втором — молодая пара, оба айтишники, из квартиры выходили только за доставкой. На третьем — дядя Гена, пенсионер, бывший военный. Суровый мужик, записки — не его стиль. На четвёртом — Зинаида Павловна, восемьдесят два года, божий одуванчик. На пятом — сдавалась квартира, жильцы менялись каждые три месяца.
Никто не казался подозрительным. И записки продолжались.
Страх нарастает
Третья записка: «Улыбнись. У тебя красивая улыбка.»
Четвёртая: «Сегодня холодно. Надень шарф, доченька.»
Доченька?!
Вот тут я по-настоящему испугалась. Это слово перевело всё в другую плоскость. Какой-то человек считал себя моим родителем? Или это маньяк, который играл в больную игру?
Я рассказала маме. Мама запаниковала:
— Маринка, переезжай ко мне! Немедленно!
— Мам, у тебя однушка. Мы с Барсиком там не поместимся.
— Тогда в полицию иди!
Я пошла. Участковый, молодой парень лет двадцати пяти, выслушал меня с кислым лицом.
— Записки с комплиментами? — он поднял бровь. — И что там написано?
— «Ты красивая», «не грусти», «улыбнись»...
— Так это ж хорошие записки, — он пожал плечами. — Вот если будут угрозы — приходите.
Я вышла из отделения злая. Конечно. Пока не убьют — не считается.
Ловушка
Решила действовать сама. Купила в магазине дешёвую экшн-камеру за две тысячи рублей, приклеила её скотчем над почтовыми ящиками, замаскировав за пластиковой панелью. Объектив торчал еле заметно, но я надеялась, что сработает.
Первый день — ничего. Второй — ничего. На третий день, вернувшись с работы, обнаружила новую записку:
«Я испекла пирожки. Жалко, не могу тебе отнести. Ты любишь с капустой, помнишь?»
С капустой я действительно любила. Но откуда он — или она? — знал?
Дрожащими руками вытащила камеру и побежала домой смотреть запись.
Качество было так себе. Подъезд, тусклый свет, мутная картинка. Но в 11:47 утра я увидела.
Маленькая фигура в синем халате. Седые волосы, собранные в пучок. Тапочки на босу ногу. Зинаида Павловна с четвёртого этажа, осторожно спустившись по лестнице, подошла к ящикам, огляделась и аккуратно просунула сложенный листочек в щель моего ящика. Постояла секунду, погладила ящик ладонью, как будто гладила чью-то щёку, и медленно пошла обратно наверх.
Я пересмотрела запись три раза. И заплакала.
Визит на четвёртый этаж
На следующий день после работы я купила торт «Прага» в кондитерской и поднялась на четвёртый этаж. Позвонила в дверь. Долго не открывали. Потом — шарканье тапочек, звук замка.
— Да?
Зинаида Павловна смотрела на меня из-за цепочки. Маленькая, сухонькая, в том самом синем халате. Глаза — выцветшие, голубые, немного растерянные.
— Зинаида Павловна, это я, Марина. С седьмого этажа. Можно к вам?
— Мариночка? — она расплылась в улыбке. — Заходи, заходи, доченька!
Квартира была чистой, но какой-то... застывшей. Как будто время остановилось лет двадцать назад. Хрустальная люстра, ковёр на стене, сервант с фарфоровыми слониками. На комоде — фотографии в рамках. Много фотографий.
Я поставила торт на стол и посмотрела на снимки. И у меня перехватило дыхание.
На самой большой фотографии была девушка лет тридцати. Тёмные волосы, карие глаза, чуть вздёрнутый нос. Она была похожа на меня. Не как близнец, но — как старшая сестра. Или как дочь, выросшая похожей на мать.
— Это Леночка, — тихо сказала Зинаида Павловна, проследив мой взгляд. — Дочка моя.
— Она... — я не знала, как спросить.
— Далеко, — старушка опустила глаза. — Уехала в Канаду десять лет назад. Замуж вышла за иностранца. Звонила сначала каждую неделю. Потом раз в месяц. Потом... — она замолчала. — Последний раз звонила на Новый год. Позапрошлый.
Я села рядом с ней на диван.
— Зинаида Павловна, это вы мне записки писали?
Она посмотрела на меня. В глазах мелькнул страх.
— Какие записки?
— В почтовый ящик. «Ты красивая», «не грусти», «надень шарф»...
Она молчала долго. Потом вдруг закрыла лицо руками.
— Ты похожа на неё, — прошептала она. — Когда ты проходишь мимо окна — я вижу Леночку. Такая же походка. Такие же волосы. И ты всегда грустная. Леночка тоже так грустила перед отъездом. Я тогда не сказала ей... не успела сказать...
Она всхлипнула.
— Я хотела, чтобы ты улыбалась. Чтобы хоть кто-то улыбался, когда я пишу.
Тетрадка в клеточку
Зинаида Павловна достала из ящика комода тетрадку. Ту самую, в клеточку. В ней были десятки записок — написанных, но не отправленных. Некоторые — мне. Но большинство — Леночке.
«Лена, я сегодня варила борщ. Твой любимый, с фасолью.»
«Лена, на балконе зацвела герань. Помнишь, ты её сажала в пятом классе?»
«Лена, приезжай. Я скучаю. Мне восемьдесят два года. Сколько мне ещё ждать?»
Я читала и не могла остановить слёзы. Зинаида Павловна сидела рядом и гладила мою руку.
— Ты не сердишься? — спросила она тихо.
— Нет, — я покачала головой. — Не сержусь.
— Доктор говорит, у меня память путается. Иногда я просыпаюсь и думаю, что Леночка в соседней комнате. А потом вспоминаю...
Она не договорила. Я обняла её. Маленькую, хрупкую, пахнущую валерьянкой и домашним печеньем.
Что изменилось
С того дня я стала заходить к Зинаиде Павловне каждый вечер. Сначала на пятнадцать минут — попить чаю. Потом на полчаса. Потом на час.
Она рассказывала мне про Леночку, про покойного мужа Виктора, про то, как работала учительницей музыки тридцать пять лет. Я рассказывала ей про работу, про Барсика, про Костю. Она слушала и качала головой:
— Дурак твой Костя. Ты — золото. Найдётся умный.
Через две недели я нашла телефон Леночки. Он был записан в старой записной книжке Зинаиды Павловны — канадский номер с кодом +1. Набрала, не предупреждая старушку.
Ответила женщина с усталым голосом:
— Алло?
— Лена? Елена Викторовна?
— Да, кто это?
— Вы меня не знаете. Я соседка вашей мамы. Марина. Зинаида Павловна... с ней всё в порядке, — быстро добавила я, услышав, как Лена вдохнула. — Физически. Но ей очень нужно вас услышать. Она пишет вам записки. Каждый день. В тетрадку.
Тишина. Потом — сдавленный всхлип.
— Я знаю, — сказала Лена. — Я знаю, что я ужасная дочь. Я просто... жизнь закрутила. Двое детей, работа, муж... Я всё время думала: вот на следующей неделе позвоню. Вот в следующем месяце. Вот на Новый год...
— Позвоните сегодня, — сказала я. — Прямо сейчас. Пожалуйста.
Лена позвонила маме в тот же вечер. Я была рядом, когда Зинаида Павловна подняла трубку и услышала:
— Мамочка, это я...
Старушка заплакала. Я вышла на лестницу и тоже заплакала. Барсик, которого я взяла с собой, непонимающе мяукал.
Через три месяца
Лена прилетела в январе. С двумя детьми — Максимом восьми лет и Дашей пяти. Зинаида Павловна помолодела на десять лет. Хлопотала на кухне, пекла пирожки — с капустой, конечно — и повторяла:
— Максимка, ещё кусочек! Дашенька, хочешь компота?
Лена подошла ко мне на кухне, пока дети играли в комнате.
— Спасибо, — сказала она. — Ты не представляешь, что ты сделала.
— Я ничего особенного не сделала. Просто зашла в гости.
— Нет. Ты увидела её. Маму. Не прошла мимо. В этом огромном доме, где тридцать квартир, где все бегут по своим делам... ты остановилась.
Записки в моём ящике прекратились. Зато на моей двери иногда появляются контейнеры с пирожками и подписью дрожащим почерком: «Мариночке от З.П.»
Я больше не прихожу домой в пустую квартиру. У меня появилась бабушка на четвёртом этаже. Некровная, незнакомая ещё полгода назад — но родная.
А в прошлом месяце мне написал мужчина в соцсетях. Дмитрий, тридцать шесть лет, инженер. Оказалось — сын подруги Зинаиды Павловны. Бабушка устроила.
— Зинаида Павловна, вы что, сватаете меня? — рассмеялась я.
— А что такого? — она невинно поправила очки. — Хороший мальчик. Руки золотые. И готовит, между прочим.
Я покачала головой. Но на свидание пошла.
P.S. Мы живём в больших домах, ездим в переполненных автобусах, стоим в очередях рядом с десятками людей — и при этом умудряемся быть бесконечно одинокими. И рядом с нами — за стеной, этажом ниже, через дорогу — живут люди, которым нужно так мало. Чтобы кто-то позвонил. Зашёл на чай. Спросил: «Как дела?»
Если у вас есть пожилые соседи — загляните. Не из жалости. Из человечности. Может, они ждут. Может, они пишут записки в тетрадку — и не знают, кому их отправить.
А если у вас есть мама далеко — позвоните. Прямо сейчас. Не на следующей неделе. Сейчас.
Она ждёт.