Никогда не говорила свекрови, что я судья. Для нее я просто воспользовался безработным. Спустя несколько часов после кесарева сечения он ворвался в мою комнату с бумагами на усыновление, высмеивая:
— «Подпиши. Всё равно ты никому не нужна. Ни работы, ни денег. Ребёнку будет лучше в нормальной семье», — процедла свекровь, швыряя папку мне на одеяло.
Запах антисептика щипал нос. Шов после кесарева горел так, будто по нему провели раскалённым ножом. Руки дрожали. Я едва могла поднять голову с подушки.
А она стояла надо мной.
В дорогой шубе. С идеальным маникюром. С выражением победителя.
— «Мой сын уже согласен. Ты — балласт. Безработная. Живёшь за его счёт. Что ты дашь ребёнку?»
Безработная…
Я прикрыла глаза.
Если бы она только знала.
Сколько ночей я не спала не из-за сериалов, а из-за уголовных дел.
Сколько раз выносила приговоры, после которых люди либо плакали… либо проклинали меня.
Сколько жизней проходило через мои руки.
Но дома я молчала.
Всегда молчала.
Потому что хотела простого.
Семьи.
Мужа, который любит не «статус», а меня.
Поэтому для них я была «временно без работы».
Поэтому ездила на старой машине.
Поэтому носила простые вещи.
И вот теперь…
— «Подписывай. Или мы через суд лишим тебя прав. У тебя ничего нет», — усмехнулась она.
Я медленно повернула голову.
— Ничего… нет?
Она фыркнула:
— «Связей ноль. Денег ноль. Кто ты вообще?»
Кто я?
В палате повисла тишина.
Малыш тихо сопел в прозрачной люльке.
Я посмотрела на него… и внутри что-то щёлкнуло.
Хватит.
— Дайте ручку, — спокойно сказала я.
Свекровь победно улыбнулась:
— «Вот так бы сразу. Умная девочка».
Она протянула мне бумаги.
Но вместо подписи я аккуратно перевернула первый лист.
— Интересные документы… — прошептала я. — Только оформлены с нарушениями. Подписи опеки нет. Медзаключения нет. И принуждение в послеродовом отделении… это, кстати, статья.
Её улыбка дрогнула.
— «Ты что несёшь?»
Я нажала кнопку вызова медсестры.
— Позовите, пожалуйста, главврача. И охрану.
— «Ты с ума сошла?!»
Я впервые посмотрела на неё прямо.
Спокойно. Холодно. Так, как смотрю на подсудимых.
— Вы только что пытались принудить мать к отказу от ребёнка. Это уголовное преступление.
— «Да кто ты такая, чтобы мне угрожать?!»
Я медленно достала телефон.
Открыла служебное удостоверение.
Развернула экран к ней.
И сказала тихо:
— Федеральный судья.
Она побледнела.
Реально побледнела.
— «Это… шутка…»
— Нет.
В палату уже заходили охранник и врач.
— Эти люди принесли незаконные документы и оказывают давление на пациентку, — чётко произнесла я. — Прошу зафиксировать.
Свекровь зашептала:
— «Сын не знает… ты же не сделаешь… мы же семья…»
Семья?
Я посмотрела на неё и вдруг поняла…
Где была её «семья», когда я одна ездила на сохранение?
Где была её «семья», когда я работала до девятого месяца?
Где была её «семья», когда мне было страшно?
Почему для них я была удобной… только пока молчала?
— Уведите их, пожалуйста, — сказала я спокойно.
Когда дверь закрылась, я наконец заплакала.
Не от боли.
От облегчения.
От того, что больше не нужно притворяться слабой.
Я взяла малыша на руки и прошептала:
— Прости, что мама так долго терпела.
Телефон завибрировал.
Сообщение от мужа:
«Мама сказала, ты истеришь. Подпиши бумаги и не позорься»
Я долго смотрела на экран.
А потом открыла контакты.
Набрала номер секретаря суда.
— Подготовьте заявление о разводе. И обеспечительные меры. Сегодня.
Пауза.
— Да. Срочно.
Я отключилась.
И впервые за много лет почувствовала себя не жертвой.
А судьёй.
Не в зале.
В своей жизни.
Телефон ещё дрожал в руке.
Сообщение от мужа горело на экране, как пощёчина:
«Не устраивай цирк. Мама сказала, ты просто манипулируешь. Подпиши бумаги».
Ни «как ты».
Ни «как ребёнок».
Ни капли страха за меня после операции.
Только бумаги.
Только мать.
Только удобно.
Я медленно выдохнула.
Вот так умирает любовь.
Не громко.
А тихо. Одним предложением.
---
Через час в палате уже стояли:
— главврач
— старшая медсестра
— сотрудник службы безопасности
— и… мой муж
Он влетел злой, раскрасневшийся.
— Ты что устроила?! Маму охрана вывела как преступницу!
Я сидела в кресле с ребёнком на руках.
Спокойная.
Слишком спокойная.
Он даже растерялся.
— Ну? Чего молчишь?
— Подойди тише, — сказала я. — Он спит.
— Да плевать сейчас на сон! Ты понимаешь, что ты творишь?!
Главврач осторожно кашлянул:
— Молодой человек, разговаривайте уважительно.
Муж раздражённо махнул рукой:
— Это семейное!
Я подняла взгляд.
Тот самый.
Судейский.
От которого на заседаниях даже адвокаты понижают голос.
— Нет, — тихо сказала я. — Уже не семейное. Теперь это дело о попытке принуждения к отказу от ребёнка.
Он усмехнулся:
— Да кто ты вообще, чтобы так разговаривать?
Я молча достала удостоверение.
Протянула.
Он взял.
Посмотрел.
Перевернул.
Побледнел.
— Это… что?
— Моя работа, — спокойно ответила я. — Уже семь лет.
Тишина.
Такая густая, что слышно было, как тикают часы в коридоре.
— Ты… судья? — прошептал он.
— Да.
— Почему… почему ты не сказала?
Я улыбнулась. Устало.
— А ты хоть раз спросил?
Он открыл рот.
И… не нашёл слов.
Потому что правда была слишком простой.
Ему было неинтересно.
Пока я готовила ужины — нормально.
Пока стирала — отлично.
Пока молчала — идеально.
А кем я являюсь — неважно.
---
— Мама хотела как лучше… — пробормотал он.
— Забрать у меня ребёнка — это «как лучше»?
— Ты всё преувеличиваешь!
— Она принесла документы на усыновление через три часа после операции.
Он замолчал.
Я впервые увидела в его глазах страх.
Не за меня.
За себя.
— Ты же… не собираешься… подавать в суд?
— Я уже подала на развод.
Он резко поднял голову:
— ЧТО?!
Малыш вздрогнул.
Я прижала его к груди.
— Тише.
— Ты с ума сошла?! Из-за какой-то ссоры?!
— Это не ссора, — сказала я. — Это момент, когда я поняла, что рядом со мной чужие люди.
Он схватился за голову:
— Подожди… давай поговорим… всё решим… я поговорю с мамой…
— Поздно.
— Но я отец!
— Вот и будь отцом. Плати алименты. Видься по графику.
Он смотрел на меня так, будто впервые видел.
И, возможно, так и было.
Потому что прежней «удобной» меня больше не существовало.
---
Когда он ушёл, палата снова стала тихой.
За окном начинался вечер.
Розовое небо. Снег. Чужие люди спешат по своим делам.
А я держала сына.
Маленького.
Тёплого.
Моего.
И вдруг поняла:
Если бы я тогда подписала…
Если бы испугалась…
Если бы продолжила молчать…
Я бы потеряла не только ребёнка.
Я бы потеряла себя.
Я поцеловала его в лоб.
— Мы справимся, слышишь? У тебя будет мама. Сильная. Обещаю.
Он сонно вздохнул.
И сжал мой палец.
Так крепко…
Будто тоже верил.
---
Прошло три месяца.
Первое заседание по разводу.
Я вошла в здание суда уже не как судья.
А как женщина.
И, странно…
Мне было легче.
Потому что иногда самый главный приговор
мы выносим не другим.
А себе.
И своему прошлому.