Их отношения — не роман. Это клиническая картина психологической зависимости, где любовь и боль стали неразделимы, а душа одного человека превратилась в материал для садистского искусства обладания другого.
Жизнь Фриды Кало привыкли сводить к легенде: икона боли, закованная в корсет, неукротимый дух, преодолевающий страдания. Но это лишь половина правды. Вторая половина носила имя Диего Ривера — человека, который методично, год за годом, строил для неё мир, где любовь измерялась предательством, а верность — готовностью это предательство прощать.
Знакомство. Контракт.
Она впервые увидела его в пятнадцать лет — огромного, шумного, расписывающего стены школьного амфитеатра.
Кричала вслед «Пузан!» вместе с другими учениками. А потом заявила подругам: «Я выйду за этого мачо и рожу ему сына». Вторая встреча случилась через шесть лет. Фрида, оправившаяся после аварии, пришла к знаменитому монументалисту сама — принесла свои первые картины, заставила спуститься с лесов, потребовала честного мнения. Ривера, удивлённый, сказал: «Продолжайте. Ваша воля приведёт вас к собственному стилю». И напросился в гости.
21 августа 1929 года 22-летняя Фрида и 43-летний Диего поженились. Разница в возрасте, росте, весе, масштабе дарований — всё кричало о невозможности этого союза. «Голубка и слон», — шептались за спиной. Отец Фриды, отдавая дочь, предупредил жениха: «В ней скрыт демон». Диего, у которого за плечами уже были два брака и четверо детей, лишь усмехнулся. Сама Фрида скажет позже: «Наш союз — быть может, чудовищный, но всё же священный. Это была любовь».
Их брак начался не с иллюзий, а с циничного договора. Диего объявил сразу: он — «людоед», пожирающий женщин, и измены будут неотъемлемой частью их жизни. Она согласилась и платила за это 25 лет.
Метод. Система. Садизм.
Измены Диего не были случайными слабостями. Это был хладнокровный, регулярно применяемый инструмент подтверждения власти. Сам он признавался с пугающей откровенностью: чем сильнее любит женщину, тем больше хочет заставить её страдать. Каждая новая связь — с моделью, поклонницей, подругой — становилась ударом по хрупкой самооценке Фриды. Она, научившаяся превозмогать физическую боль, оказалась беззащитна перед болью душевной. Ревность выжигала её изнутри, но она молчала. Он стал для неё одновременно источником величайшего счастья и глубочайших страданий — наркотиком, без которого жизнь теряла смысл.
А потом случилось то, что не прощают. Однажды в мастерской Диего она увидела портрет своей младшей сестры Кристины. Картина была написана так, что не оставляла сомнений: у них связь. Это было уже не просто предательство мужа — это было разрушение последнего оплота доверия, самой крови, семьи. И Диего выставил эту измену напоказ — повесил портрет в своей мастерской, где Фрида не могла его не увидеть. Автопортреты Фриды снова стали кровавыми. Изрезанное тело, измученное лицо, текущие слёзы. В дневнике она записала: «Насладиться этой жизнью я не смогу никогда». Они расстались. В 1939 году после нескольких лет скандалов художники развелись, но продолжали писать портреты друг друга. А в дневнике Фриды осталось: «Диего — мой муж, мой друг, моя мать, мой отец, мой сын, я, Вселенная…» Двадцать лет попыток стать для него всем. И ни одного дня — просто собой.
Парадокс свободы. Триумф и пустота.
Фрида уехала в Нью-Йорк. Впервые за долгие годы она оказалась одна — и вдруг почувствовала не страх, а облегчение. «Меня охватило редкое ощущение свободы, — писала она. — Мне захотелось сбросить с себя его эмоциональное давление, испытать свои чары, самоутвердиться». В ноябре 1938 года открылась её первая персональная выставка. Успех был оглушительным. Половину работ купили сразу же. Потом был Париж, где сюрреалисты во главе с Бретоном носили её на руках, а Пикассо писал Диего: «Ни ты, ни Дерен, ни я не в состоянии написать такое лицо, какое пишет Фрида». Она покорила Европу. Она стала мировой знаменитостью. Она доказала всем, что она — не просто «жена великого Риверы».
Но Диего оставался её наркотиком. Он писал, звонил, умолял вернуться. Клялся в любви, обещал измениться. И она, несмотря на все унижения, не смогла устоять. «Диего — монстр и святой в одном лице, — записала она. — Моя судьба». В декабре 1940 года они поженились во второй раз. Фрида впервые выдвинула условия: никакой интимной близости, финансовая независимость, раздельные дома, соединённые лишь мостиком. «Я так счастлив вернуть Фриду, что согласен на всё», — сказал Ривера. Этот брак стал перемирием, но не исцелением. Раны, нанесённые друг другу, не затягивались — они просто перестали кровоточить открыто.
Финал. Прощание. Приговор.
Болезнь, всё это время жившая в теле Фриды, наконец настигла её окончательно. Корсеты — гипсовые, кожаные, стальные, некоторые весом до двадцати килограммов — уже не помогали.
Одна за другой следовали операции. В 1953 году началась гангрена, правую ногу ампутировали. Она нарисовала в дневнике разрезанную на куски ногу и написала: «В самом деле, зачем мне ноги, если у меня есть крылья, чтобы летать?» Диего, потрясённый её бедой, снова, как в первые годы, ухаживал за ней с трогательной предупредительностью. Но было поздно.
13 апреля 1953 года в Мехико открывалась её первая ретроспективная выставка. Врачи запрещали Фриде вставать. Тогда её привезли на носилках, внесли в зал и уложили на кровать посреди галереи. Вокруг были её картины — десятки Фрид с серьёзными, скорбными лицами смотрели на свою создательницу. Она лежала, красиво одетая, с уложенными волосами, и пыталась улыбаться людям. Лицо сводили судороги боли. Но она была счастлива: рядом были Диего и её картины. Вся её жизнь.
Последняя работа Фриды — натюрморт с аппетитно разрезанными арбузами — называется «Да здравствует жизнь!»
А в дневнике осталась последняя строчка, которую она написала для себя: «Надеюсь, что уход будет удачным, и я больше не вернусь». Это не поэтическая метафора. Это клинический диагноз всей её жизни с Диего Риверой. Она говорила не о смерти от болезни. Она говорила о побеге из реальности, которую он для неё построил, — реальности, где любовь измерялась болью, а единственным способом выйти из этого круга стало полное исчезновение.
Диего пережил её на три года. Он превратил Голубой дом в музей Фриды, развесил по стенам её платья, корсеты, украшения. Он выстроил из её страданий свой главный памятник.
Она заплатила за эту «великую любовь» целостностью собственной души, которую он методично, год за годом, разбирал на части — и любовался, как красиво они складываются в картины.
«Я больше не вернусь». Она вернулась. В каждой своей картине, в каждой написанной ею боли, в каждом автопортрете, где она смотрит на нас с вызовом и печалью. Но к нему — не вернулась. Никогда.