Сорок семь жалоб лежали на столе. Николай Петрович положил на них ладонь и посмотрел на Виктора.
– Садись.
Виктор сел. Фуражку положил на колени. Руки сами сжали козырёк.
За окном гудели автобусы. Парк просыпался — смена начиналась в шесть, а сейчас было почти девять. Виктор уже откатал свой утренний рейс. И знал, зачем его вызвали.
– Двадцать лет на маршруте, — сказал начальник. — Двадцать лет без единого нарушения. А теперь вот это.
Он поднял папку. Толстую, с загнутыми уголками.
– Сорок семь жалоб за последние полгода. И это только те, что дошли до меня. Диспетчеры говорят — ещё столько же устных.
Виктор молчал. Что тут скажешь?
– «Водитель останавливается не по маршруту». «Водитель задерживает рейс». «Водитель сигналит без причины». — Николай Петрович читал, не глядя в бумаги. Видимо, выучил наизусть. — «Требую принять меры».
Он снял очки и потёр переносицу.
– Виктор Степанович. Ты понимаешь, что я должен тебя уволить?
Похолодело в груди. Виктор знал, что этот разговор когда-нибудь случится. Все эти годы он оттягивал момент. Надеялся, что никто не заметит. Или заметит, но не станет разбираться.
– Понимаю, — сказал он.
– Тогда объясни мне. — Начальник откинулся на спинку кресла. — Что происходит на перекрёстке Ленина и Третьей Парковой? Каждый день, в восемь пятнадцать утра? Почему ты останавливаешься у дома, которого нет в маршруте?
Виктор потёр переносицу. Привычка, от которой не мог избавиться.
– Там мальчик живёт.
– Какой мальчик?
– В инвалидной коляске.
Николай Петрович нахмурился.
– И что?
– Он ждёт автобус. Каждое утро.
***
Это началось шесть лет назад.
Виктор тогда вёл обычный рейс. Сорок седьмой маршрут — от вокзала до микрорайона. Утренний час пик, салон забит, люди толкаются у дверей. Ничего особенного.
А потом он увидел мальчика.
Тот стоял на балконе — второй этаж, жёлтый дом на углу. Маленький, лет шести. И махал. Махал автобусу обеими руками, будто встречал самолёт.
Виктор улыбнулся. Посигналил — коротко, один раз. Мальчик подпрыгнул от радости.
На следующий день Виктор снова проезжал мимо. И снова увидел его. Мальчик ждал. Стоял на том же балконе и смотрел на дорогу.
Виктор посигналил.
Это стало ритуалом. Каждое утро, в восемь пятнадцать — один короткий сигнал. Мальчик махал в ответ. Иногда смеялся. Виктор видел, как он смеётся — даже со второго этажа было видно.
Потом мальчик появился в коляске.
Виктор не знал, что случилось. Болезнь, наверное. Он не спрашивал — они ведь никогда не разговаривали. Однажды на балконе появилась инвалидная коляска, а мальчик сидел в ней. Но по-прежнему махал.
Виктор начал останавливаться. Не надолго — секунд на тридцать. Чтобы мальчик успел помахать, а он — посигналить в ответ.
Пассажиры ворчали. Виктор не обращал внимания.
А потом мальчик перестал махать.
Сидел на балконе и смотрел. Нет, не смотрел. Виктор понял это не сразу. Мальчик поворачивал голову на звук, но глаза его уже ничего не видели.
Он ослеп.
В тот день Виктор остановился на целую минуту. Посигналил три раза — длинно, коротко, длинно. Как будто говорил: «Я здесь. Я всё ещё здесь».
Мальчик улыбнулся. Поднял руку и помахал — наугад, в сторону дороги.
Он услышал.
***
Николай Петрович слушал молча.
Виктор говорил сбивчиво. Он не привык рассказывать — за рулём много не наговоришь, а дома ждала только кошка. Но сейчас слова лились сами.
– Я понимаю, что нарушаю. Понимаю, что люди опаздывают. Но там мальчик. Он ждёт.
– Шесть лет, — сказал начальник.
– Да.
– Каждый день?
– Каждый рабочий день. Когда я на маршруте.
Николай Петрович надел очки. Снова снял. Положил на стол.
– Ты его знаешь? Семью его?
– Нет. Никогда не разговаривал. Я хотел, чтобы он знал. Что мир его не забыл. Что кто-то помнит.
В кабинете стало тихо. Даже гул за окном будто стих.
– Адрес дома какой? — спросил начальник.
Виктор назвал.
Николай Петрович записал. Потом поднял трубку и набрал номер.
– Диспетчерская? Мне нужен адрес. Да, в базе жалоб. Найдите контакт жильца с этого адреса. Любой контакт.
Виктор не понимал, что происходит. Начальник положил трубку и посмотрел на него.
– Подожди в коридоре.
***
Виктор ждал больше часа.
Сидел на скамейке у окна и смотрел, как автобусы выезжают из парка. Его напарник, Серёга, уже укатил на второй рейс. Помахал из окна — мол, держись.
Виктор держался. Хотя внутри всё дрожало.
Двадцать лет на маршруте. Двадцать лет он возил людей — на работу, домой, в больницу, в школу. Видел, как садятся молодожёны и как выходят старики с палочками. Помогал мамам с колясками, ждал бабушек, которые долго поднимаются по ступенькам.
И вот теперь — сорок семь жалоб. И увольнение.
Дверь кабинета открылась.
– Заходи, — сказал Николай Петрович. Голос был странный. Не злой. Какой-то растерянный.
Виктор вошёл.
И остановился.
За столом начальника сидела женщина. Лет под сорок, не больше. Волосы собраны в хвост, глаза красные. На коленях она держала телефон.
– Это Марина, — сказал Николай Петрович. — Мать того мальчика.
Виктор не смог сказать ни слова. Перехватило дыхание.
– Садись, — повторил начальник. — Марина, расскажите ему. То, что рассказали мне.
***
Марина говорила тихо. Иногда сбивалась, иногда замолкала, чтобы вдохнуть. Но не плакала. Видимо, уже выплакалась — до этого или после звонка из диспетчерской.
– Диме двенадцать, — сказала она. — У него врождённое заболевание. Врачи сразу сказали — зрение будет уходить. И не только зрение. Мы знали с самого начала.
Виктор слушал. Горло сжалось.
– Когда ему было шесть, он ещё видел хорошо. Ну, относительно хорошо. Мог играть, бегать, смотреть мультики. И он обожал автобусы. Не знаю почему. Другие дети любят машины, поезда. А он — автобусы.
Она улыбнулась. Грустно.
– Мы жили тогда на первом этаже. Потом переехали на второй — там квартира больше, нужна была для коляски. И Дима увидел, что мимо ходит автобус. Каждое утро, в одно и то же время. Синий автобус с номером сорок семь.
Виктор сглотнул.
– Он начал его ждать. Выходил на балкон и махал. А потом... — Марина посмотрела на Виктора. — Потом автобус начал сигналить. Один раз, коротко. И Дима был счастлив.
Она подняла телефон и нашла фотографию.
– Вот. Он нарисовал это, когда ему было семь. Когда ещё видел.
На экране был рисунок. Детский, корявый, но узнаваемый. Синий автобус с большими колёсами. И номер — 47. Крупными цифрами, почти на полкузова.
– Он висит у него в комнате. На стене, напротив кровати. Дима говорит — это его друг. Друг-автобус.
Виктор закрыл глаза. Он боялся, что если откроет — не сможет сдержаться.
– Когда зрение стало совсем плохим, — продолжала Марина, — Дима сначала расстраивался. Плакал. Говорил, что теперь не увидит друга. А потом услышал сигнал. И успокоился.
Она вдохнула.
– Он знает, что автобус едет в восемь пятнадцать. Каждое утро я везу его на балкон, и он ждёт. Слушает. А когда слышит сигнал — улыбается и машет. Он не видит, но машет. Потому что знает, что его друг там. Что кто-то его помнит.
Тишина.
Николай Петрович сидел неподвижно. Очки лежали на столе, и он не пытался их надеть.
– Я не знала, кто это, — сказала Марина. — Не знала, какой водитель сигналит. Думала — может, кто-то из соседей работает на маршруте. Или случайно. А когда мне позвонили...
Она повернулась к Виктору.
– Шесть лет. Вы шесть лет останавливались ради моего сына. Терпели жалобы. И ни разу не пришли познакомиться. Не рассказали, кто вы.
Виктор открыл глаза.
– Зачем? — сказал он хрипло. — Ему было хорошо. Ему и так было хорошо.
Марина встала. Подошла к нему. И обняла.
Виктор не помнил, когда его последний раз обнимала женщина. Жена умерла восемь лет назад. Детей у них не было. Только маршрут, только автобус, только дорога.
И мальчик на балконе.
***
Николай Петрович молчал долго.
Потом встал, подошёл к окну. Посмотрел на автобусный парк — на синие крыши машин, на водителей в оранжевых жилетах, на диспетчерскую будку.
– Двадцать три года я здесь работаю, — сказал он. — Начинал механиком. Потом диспетчером. Потом вот — начальник.
Он повернулся.
– За эти годы я видел всякое. Видел, как водители воруют бензин. Как подделывают путёвки. Как хамят пассажирам и врут проверяющим.
Виктор сидел молча.
– А такое вижу первый раз.
Начальник вернулся к столу. Взял папку с жалобами. Посмотрел на неё.
– Знаешь, что я сейчас сделаю?
Виктор покачал головой.
– Я позвоню в управление. И попрошу внести изменения в маршрут сорок семь. Добавить остановку. Официальную. «По требованию».
Он положил папку на край стола.
– Перекрёсток Ленина и Третьей Парковой. Время прибытия — восемь пятнадцать утра. Плюс-минус две минуты.
Марина прижала руки к груди.
– Это возможно?
– Это моя работа, — сказал Николай Петрович. — Делать так, чтобы люди добирались куда надо. Все люди. Даже те, кто никуда не едет.
Он посмотрел на Виктора.
– Жалобы я спишу. Формально ты ничего не нарушал — высаживал пассажира на остановке, которой пока нет в расписании. Техническая ошибка в документации.
Виктор хотел что-то сказать, но не смог. Слова застряли в горле.
– Спасибо, — сказала Марина. — Спасибо вам. Обоим.
***
Через неделю Виктор снова ехал по маршруту.
Утро было солнечное. Апрель, первые тёплые дни. Пассажиры толпились у дверей, как всегда. Кто-то читал телефон, кто-то дремал.
Восемь тринадцать. Перекрёсток Ленина и Третьей Парковой.
Виктор включил поворотник. Начал притормаживать.
– Остановка «По требованию», — сказал он в микрофон. — Кто выходит?
Никто не ответил. Никто и не должен был.
Автобус остановился у жёлтого дома. Виктор открыл двери — так положено по правилам. Подождал три секунды. Закрыл.
И посигналил.
Один раз, коротко.
На балконе второго этажа сидел мальчик в инвалидной коляске. Худенький, с тёмными волосами. Глаза его смотрели куда-то мимо — в сторону, где он слышал звук.
И он улыбнулся. Поднял руку и помахал.
Рядом с ним стояла Марина. Она тоже махала. И тоже улыбалась.
А за её спиной, на стене комнаты, Виктор увидел рисунок. Синий автобус с большими колёсами и номером сорок семь.
Друг-автобус.
Виктор поехал дальше. Пассажиры молчали — кажется, они уже знали. Кто-то выложил историю в интернет, кто-то рассказал соседям. Слухи расходились быстро.
Теперь никто не жаловался.
Наоборот — некоторые специально садились на сорок седьмой маршрут, чтобы увидеть этот момент. Чтобы помахать мальчику на балконе. Чтобы почувствовать себя частью чего-то хорошего.
Виктор не думал о себе как о герое. Он делал то, что казалось правильным. Все эти годы — каждый день. Тридцать секунд — каждое утро.
Тридцать секунд, чтобы сказать: ты не один. Мир помнит о тебе.
***
Вечером того же дня Виктор вернулся домой.
Кошка Муся встретила его у двери — как обычно. Потёрлась о ноги, мяукнула.
Виктор покормил её. Заварил чай. Сел у окна.
На столе лежал конверт. Марина передала через диспетчерскую — Виктор забрал его после смены, но открывать не решался.
Теперь решился.
Внутри была фотография. Та самая — рисунок синего автобуса. И записка, написанная ровным почерком:
«Дима просил передать. Он говорит, что вы — самый лучший друг. И что он будет ждать вас завтра. И послезавтра. И всегда.
Спасибо вам. За всё.
Марина и Дима»
Виктор долго смотрел на фотографию.
Синий автобус. Номер сорок семь. Большие колёса и окна, в которых видны улыбающиеся лица.
Мальчик рисовал это, когда ему было семь. Когда ещё видел мир — деревья, дома, людей. Когда мог смотреть на автобус и запоминать каждую деталь.
Теперь он не видит ничего. Но помнит.
И знает, что каждое утро, в восемь пятнадцать, к его дому приедет друг. Который посигналит. Который скажет: я здесь.
Виктор прикрепил фотографию к холодильнику. Рядом с расписанием смен и старой открыткой от жены.
Муся запрыгнула на колени и замурчала.
– Знаешь, — сказал ей Виктор, — иногда думаешь, что ничего особенного не делаешь. А потом понимаешь — вот эти тридцать секунд и есть главное.
Кошка не ответила. Только замурчала громче.
Виктор улыбнулся.
Завтра снова на работу. Снова утренняя смена. Снова сорок седьмой маршрут.
И в восемь пятнадцать — остановка «По требованию».