Коля Соловьёв окончил техникум по обслуживанию механизмов, прошел армию и вернулся в Уфу с твердым убеждением, что жизнь теперь пойдет по накатанной. Завод, зарплата, квартира от предприятия, жена, дети. План был идеальный.
План провалился на первом же пункте.
— Места нет, Соловьёв. Сокращения, понимаешь. Если что, приходи через полгода, — сказал начальник отдела кадров, не отрываясь от бумаг.
Коля вышел на улицу и впервые за два года армейской службы почувствовал что-то похожее на панику. Только в армии паника была со смыслом — там хотя бы знаешь, от чего бежать. А тут просто пустота.
Через неделю его вызвали в комитет комсомола.
Это был конец восьмидесятых, самое начало девяностых, когда комсомол еще пытался делать вид, что все под контролем. Секретарь райкома, женщина с прической как у Раисы Максимовны и взглядом прораба, выдала Коле путевку на рыбопромысловый корабль.
— Владивосток. Два месяца курсы, потом рейс. Деньги хорошие, молодежь нужна.
— А что делать-то там надо?
— Лебедки обслуживать, механизмы. У тебя ж техникум. Справишься.
Справишься. Как будто выбор был.
Коля прилетел во Владивосток в марте. Город встретил его ветром, который продувал насквозь, дождем, который бил в лицо горизонтально, и ощущением, что ты оказался на краю света. Что, собственно, и было правдой.
Курсы проходили в порту. Два месяца зубрежки: устройство судовых лебедок, грузоподъемных механизмов, траловых систем. Преподаватель, старпом на пенсии с лицом вяленой воблы, объяснял материал так, будто каждое слово давалось ему физической болью.
— Запомни, пацан: на берегу ты можешь быть дураком. На судне дурак — это труп. Либо свой, либо чужой.
После курсов Колю отправили в Корею. Там, в порту Пусан, проходил межрейсовый ремонт рыбоконсервный завод «Рыбак Приморья».
Судно «Рыбак Приморья».
Когда Коля впервые увидел этого монстра, он замер. Больше восьми тысяч тонн водоизмещения. Плавучий город. Внутри — целый консервный завод, общежитие, столовая, клуб, медпункт. На борту тысяча человек. Триста — судовая команда, семьсот — сотрудники завода. В основном девчонки. Молодые.
Коля попал в судовую команду. Подчинялся боцману — человеку с руками как канаты и матом, которым можно было шлифовать металл. Над ними всеми стоял старпом, фигура почти мифическая, которую видели редко, но побаивались все.
Первую неделю Коля просто выживал. Двенадцатичасовые вахты. Грохот механизмов. Качка, от которой желудок уходил куда-то в район коленей и возвращался только к концу смены. Холод. Запах рыбы, машинного масла и моря.
Каюта на четверых. Двухъярусные койки. Стены, обшитые чем-то вроде пластика. Душ — два раза в неделю по графику. Телефона нет. Интернета, само собой, тоже. Радиограммы раз в месяц. Ты отрезан от мира так, как будто мир вообще перестал существовать.
Но были и другие каюты.
Двухместные. Их занимали старшие механики, электрики, начальники смен. И вот эти каюты — это было что-то. Целые квартиры. На стенах висели ковры, привезенные из рейсов. Телевизор. Видеомагнитофон с кассетами боевиков и порнухи. Диван. Холодильник. Как будто кто-то вырезал кусок хрущевки и запихнул его в корабль.
Соотношение мужчин и женщин на судне было примерно один к трем. За каждого мужчину шла настоящая охота. Девчонки работали в цехах по переработке рыбы — жестянщицами, упаковщицами, сортировщицами. После смены они выходили пропахшие рыбой, усталые, с красными от холодной воды руками.
И почти все — красивые.
Перед рейсом всех гоняли на медкомиссию. Главный врач — Наталья Ивановна. Двадцать лет в море. Лицо загорелое, руки натруженные, взгляд такой, что сразу понятно — видела всё и удивить её невозможно.
Коля зашел в медпункт. Она молча осмотрела, послушала, постучала, записала что-то в карту.
— Здоров. Годен, — сказала она и посмотрела поверх очков. — Соловьёв, ты с девчонками поосторожнее. А то я тут только успеваю аборты делать.
Коля покраснел.
— Я понял, Наталья Ивановна.
— Не понял ты ничего, — усмехнулась она. — Но поймешь. Все понимают. Обычно месяца через два. Иди.
Он вышел. Покраснеть второй раз за минуту — это талант.
Коля впервые увидел Аню на второй неделе рейса.
Столовая. Очередь за обедом. Блондинка. Невысокая. Голубые глаза, в которых было что-то такое, что заставило его забыть про голод. Она стояла с подругой, смеялась над какой-то шуткой, и смех у нее был как... как первый глоток воздуха после того, как нырнул слишком глубоко.
Коля тогда просто смотрел.
Подойти не решился. Что он мог ей сказать? Привет, я обслуживаю лебедки, хочешь поговорить о тросах?
Он видел ее каждый день. В столовой. В коридорах. На палубе, когда она выходила подышать. Она всегда была с кем-то. С подругами. С мастером смены. С каким-то парнем из судовой команды, который явно пытался закрепить успех.
Коле становилось тошно. И не от качки.
Прошел месяц. Однажды Коля стоял на корме, курил. Море было спокойное, почти плоское. Редкость. Обычно оно было как взбесившийся зверь, но сегодня притворялось озером.
— Можно с тобой?
Он обернулся. Аня. Без подруг, без парня, без мастера смены.
— Конечно.
Она закурила. Они молчали минуты две. Коля судорожно искал тему для разговора и не находил ничего, кроме лебедок.
— Ты Соловьёв, да? Из механиков.
— Да. А ты Аня?
— Угадал. — Она улыбнулась. — Слушай, а ты не знаешь, сколько мы еще будем в море?
— Месяцев восемь. Может, десять. Зависит от улова.
— Восемь месяцев, — повторила она. — Господи. Я думала, что два максимум.
— Не повезло.
— Зато повезло встретить нормального человека. — Она посмотрела на него. — А то тут одни... ну, ты понимаешь.
Коля не понимал, но кивнул.
Так они разговорились. Выяснилось, что Аня окончила педагогический институт, приехала по комсомольской путевке «за длинным рублем». У нее был парень. Вернее, был. Женился на другой. Аня узнала за две недели до свадьбы. Собрала вещи, объявила родителям, что уезжает на край света, и уехала.
Коля рассказал про завод, армию, отсутствие перспектив в Уфе.
Они появились на судне почти одновременно. Оба сбежали. Правда, от разного.
Дальше все пошло как-то само. Встречи на палубе. Разговоры в столовой. Прогулки по коридорам судна, когда оно качало так, что приходилось держаться за поручни и друг за друга.
После вахт Коля валился без сил. Но находил силы дойти до её каюты. Постучать. Позвать погулять. Аня выходила усталая, с красными руками, но все равно выходила.
Целоваться начали через два месяца. В одной из двухместных кают, которую на пару часов одолжил Коле электрик — мужик лет сорока с пониманием в глазах. На стене висел ковер с оленями. Телевизор показывал помехи. Видеомагнитофон стоял мертвым грузом.
— Прям как квартира, — сказала Аня, оглядываясь.
— Почти, — согласился Коля.
Они сидели на диване. Неловко. Как два подростка, которым впервые разрешили остаться наедине.
— Знаешь, — сказала Аня, — я думала, что буду тут страдать. По нему. По той жизни. А вместо этого я...
— Что?
— Кайфую, наверное. Странно, да?
— Не странно.
Он поцеловал ее. Она ответила. Дальше — тишина, качка, скрип переборок и ощущение, что ты на краю света нашел что-то важное.
Годы на судне шли не как обычно. Время там текло по-другому. Рейсы по году, полтора. Домой — на месяц, два. Потом опять в море.
Коля и Аня ходили в море вместе. Восемь лет.
Это звучит романтично, но на деле было жестко. Быт на «Рыбаке Приморья» не располагал к нежным чувствам. Вахты по двенадцать часов. Усталость как хроническое заболевание. Холод, который проникал в кости. Конфликты, скандалы, пьянки. Девчонки, которые пытались увести Колю. Парни, которые пытались увести Аню.
Но они держались.
В начале девяностых, когда в стране был полный бардак, у них хотя бы были деньги. На судне платили. Не космос, но стабильно. Пока Россия разваливалась, Коля и Аня строили планы.
Первым делом купили квартиру в Уфе. Однушку в спальном районе. Видели ее один раз — в отпуск приезжали на неделю, оформили документы и обратно в море.
Потом сыграли свадьбу. Две свадьбы, если точно.
Первую — во Владивостоке. Небольшую. Друзья с судна, пара коллег, тамада с местного рынка, который пел шансон на всех банкетах подряд.
Вторую — в Уфе. У родителей Ани. Там собрались родственники, соседи, одноклассники. Коля впервые за восемь лет почувствовал себя человеком, а не механизмом по обслуживанию механизмов.
На второй свадьбе Анин отец, бывший военный с лицом как кулак, подошел к Коле и сказал:
— Я когда узнал, что моя дочь уехала на хрен знает куда, на какой-то корабль, думал, приедет с каким-нибудь уродом. Или вообще не приедет. А ты, Соловьёв, нормальный. Береги ее.
Коля пообещал и они обменялись с тестем крепким рукопожатием.
Они вернулись в море еще на пару лет. Копили. Потом Аня забеременела. Пришлось сходить на берег. Навсегда.
Устроились в Уфе. Коля — на завод, куда его не брали после армии. Теперь взяли — опыт, квалификация. Аня — в школу. Преподавать.
Родилась дочка. Потом еще одна. Купили двушку. Коля стал начальником смены. Аня — завучем.
Жизнь пошла своим чередом.
Иногда, Коля доставал старые фотографии. Их судно «Рыбак Приморья». Он — молодой, худой, с волосами. Аня — блондинка с голубыми глазами, в робе, пропахшей рыбой.
— Как думаешь, — спрашивала Аня, — если бы не корабль, мы бы встретились?
— Нет, — честно отвечал Коля. — Ты бы вышла за кого-то в Рязани. Я бы женился на ком-то в Уфе. И жили бы.
— И не были бы счастливы?
— Не знаю. Может, были бы. Но по-другому.
Аня кивала. Наливала чай. Молчала и улыбалась чему то, поглядывая на Колю.
Своего человека можно встретить, где угодно. В метро, на работе, в очереди за хлебом. А можно — на плавучем заводе посреди Тихого океана, где ты оторван от мира, вымотан до предела и пропах рыбой так, что уже не замечаешь.
И это, наверное, самое странное и самое прекрасное, что может случиться в жизни каждого.
Главное — не упустить момент. Подойти. Заговорить. Не побояться показаться дураком.
Потому что, если не подойдешь — жизнь подойдет к кому-то другому. И будет абсолютно права.
Это не выдуманная История. Я сам лично знал этих ребят, был у них на судне и тогда, да и сейчас удивляюсь не случайным случайностям, которые сделали людей счастливыми