Кошмары, подготовка, последний путь и день в красной форме
Глубокая ночь сгустилась над базой Щенячьего Патруля. Луна скрылась за плотными облаками, и в ангаре воцарился густой, почти осязаемый полумрак, разбавляемый лишь тусклым дежурным освещением да редкими синими вспышками полицейских маячков за окнами. Все спали. Все, кроме тех, кто метался в оковах собственных кошмаров.
Маршал лежал на спине на своей подстилке, его тело было расслаблено, но дыхание — прерывистое, неглубокое, с тихими, жалобными поскуливаниями. Рядом, свернувшись в тугой, напряжённый комок под тонким больничным одеялом, лежала Джуди Хопс. Её длинные уши были прижаты к голове, пальцы на задних лапах судорожно сжимали край подстилки. Оба они провалились в свои личные круги ада, и ни один не мог проснуться.
Он лежал на больничной койке. Не на своей подстилке, а на холодной, скользкой металлической поверхности, накрытой тонкой простыней. Вокруг было бело и стерильно. Пахло спиртом, хлоркой и чем-то ещё — металлическим, пугающим. Операционная.
Он попытался пошевелиться и не смог. Его передние лапы были пристегнуты ремнями к поручням койки. Задние — тоже. Он был совершенно неподвижен, совершенно беспомощен.
— Не дергайся, щенок, — раздался спокойный, будничный голос майора Семенова. Он стоял у изголовья в стерильном хирургическом костюме, с маской на лице, и держал в руках скальпель. — Это необходимо. Инфекция пошла вверх. Если мы не удалим хвост сейчас, ты умрёшь. Сепсис. Заражение крови.
— Нет! — закричал Маршал, дёргаясь в ремнях. — Нет, не надо! Я буду носить штаны свободнее! Я буду чаще расправлять хвост! Я обещаю! Только не отрезайте!
— Слишком поздно, — покачал головой майор. — Мы предупреждали. Ты не слушал. Теперь это единственный выход. Иначе ты не выживешь мы не можем рисковать твоей жизнью.
Холодный металл коснулся основания хвоста. Маршал закричал, но никто не пришёл на помощь. Вокруг стояли полицейские, молчаливые, с опущенными забралами, и смотрели. Смотрели, как скальпель входит в его плоть.
А потом хвоста не стало. Только ровный, аккуратный шрам, зашитый чёрными нитками. И пустота.
Маршал лежал на койке, глядя в потолок, и чувствовал, как по его щекам текут слёзы. Майор Семенов стоял рядом, уже без скальпеля, и в его глазах было сожаление.
— Прости, щенок, — тихо сказал он. — Но уже ничего нельзя сделать. Ничего.
— Как я теперь буду жить? — прошептал Маршал. — В одежде ещё ладно, прижму — и не видно. А без одежды? Что я буду делать без хвоста? Дети будут пугаться, показывать пальцем. Меня могут не пустить в какие-то страны — есть же страны, куда не пускают собак с обрезанными хвостами! Я читал! И как я буду бегать? Как буду держать равновесие? Я и так падаю постоянно, а без хвоста вообще разучусь ходить!
Майор молчал. Он просто стоял и смотрел на него с этим ужасным, жалостливым выражением лица.
И вдруг всё изменилось.
Маршал почувствовал, как ремни ослабли. Он рывком сел на койке, и вся боль, весь ужас, вся ярость, которую он сдерживал, выплеснулась наружу. Он бросился на майора. Он не думал. Он просто вцепился зубами в его руку — ту самую, которая держала скальпель, которая отрезала его хвост. Он вцепился и сжал челюсти изо всех сил.
Майор вскрикнул. Полицейские зашевелились, закричали, бросились к ним. Но Маршал не отпускал. Он вцепился мёртвой хваткой, и во рту у него был вкус крови.
А потом его скрутили. Заломили лапы за спину, надели наручники — холодные, тяжёлые, с острыми краями, впивающиеся в запястья. Его потащили куда-то, швырнули на холодный бетонный пол. За спиной лязгнула металлическая решётка. Клетка.
Он сидел в углу клетки, поджав под себя задние лапы, без хвоста, в наручниках, и смотрел, как мимо проходят люди. Полицейские. Санитары. Врачи. Никто не смотрел на него. Никто не разговаривал с ним. Он был пустым местом.
Прошло время. Дни? Недели? Месяцы? Он не знал. Его выпустили. Сказали, что судимости не будет, что они договорились, что клеймо на всю жизнь ему не поставят. Сказали, что он может идти.
Он вышел на улицу. Был серый, холодный день. Он брёл, сам не зная куда, и забрёл на кладбище. Старое, заброшенное кладбище у небольшой церквушки. Он не был религиозным щенком, он вообще не думал о таких вещах, но сейчас ему почему-то захотелось зайти. Поставить свечку. Пусть он даже не знал, кому и зачем.
Он вошёл в церковь — на задних лапах, как человек, стараясь не шуметь когтями по каменному полу. Купил тонкую восковую свечку, зажёг её от другой, уже горящей, и поставил в подсвечник. Посмотрел на огонёк, на иконы, ничего не понял, но стало немного спокойнее.
Выйдя из церкви, он побрёл по дорожкам кладбища. Старые памятники, засохшие цветы, покосившиеся оградки. И вдруг он замер.
Одна могила была ухоженной. Свежие цветы, чисто убранный гранит. На памятнике — фотография. Майор Семенов. Его лицо, спокойное, усталое, смотрело на Маршала с портрета.
Под фотографией, в венке из белых роз, лежала записка. Маленький конверт, всунутый между стеблями. Маршал дрожащей лапой вытащил его, развернул.
«Я знаю, что ты не специально тогда напал на майора в больнице. Ты был в ярости. Ты только что узнал, что нам пришлось ампутировать тебе хвост, и твой разум помутился от горя. Тебя успокоили. Но из-за СМИ, из-за шума, который поднялся вокруг этого дела, нам пришлось тебя арестовать. Временное растянулось на год. Ты просидел в клетке год, Маршал. Но это не самое худшее. Мы договорились, чтобы тебе не ставили клеймо, не портили биографию судимостью. Ты чист. Жить ты можешь вот по этому адресу. Тот сержант, который… который нажал на спуск… он оставил координаты своего домика в лесу. Говорит, ты сможешь там жить. Ему всё равно. Он тоже не может спать по ночам.
Прости нас. Прости за всё.»
Маршал упал на колени перед могилой. Из его глаз текли слёзы, капали на гранит, на цветы, на записку в его лапах.
— Я не хотел… — прошептал он. — Я не хотел, чтобы ты умирал. Я просто… я просто не знал, куда деть эту боль…
***
Она стояла в центре оживлённой улицы Зверополиса. Солнце ярко светило, но всё было странно перекошено, неестественно. Здания наклонялись внутрь, готовые рухнуть. Прохожие — звери всех видов и размеров — замирали на месте и поворачивали к ней головы. Десятки, сотни пар глаз. Осуждающих, любопытных, презрительных.
Она опустила взгляд. Её полицейская форма была порвана, измазана в грязи. Значок валялся на тротуаре, и кто-то наступил на него тяжёлым ботинком. Она была босая. И совершенно голая под остатками ткани.
— Джуди Хопс, — раздался голос диктора, усиленный городскими динамиками. — Первый кролик в полиции Зверополиса. Позор полиции Зверополиса. Изменница. Лгунья.
Напротив неё стоял Ник Уайлд. Его элегантный зелёный галстук был криво повязан, шляпа отсутствовала, а в глазах, обычно таких хитрых и тёплых, плескалась ледяная пустота. Он держал в лапах фотографию. УЗИ-снимок. Маленький силуэт внутри круга.
— Это не моё, — тихо сказал он. — Я знаю. Я чувствую. Это не мой ребёнок. Ты спала с кем-то другим. С собакой. С щенком. — Его голос поднялся до крика. — С КЕМ ТЫ СПАЛА, ДЖУДИ?!
— Я не спала! Я не помню! Мне вкололи лекарства! — закричала она в ответ, протягивая к нему лапы. — Ник, пожалуйста, выслушай…
Но он уже отворачивался. Его фигура таяла, растворялась в воздухе, оставляя после себя только пустоту и этот проклятый снимок, падающий на асфальт.
— Ник! НИК!
Она обернулась. Позади неё, на скамейке в парке, сидели Бони и Стью Хопс. Её родители. Маленькие, пушистые, с добрыми мордочками. Они смотрели на неё с выражением такой глубокой, неизмеримой печали, что у Джуди разорвалось сердце.
— Джуди, — сказала мама, и её голос был тихим, усталым. — Мы так гордились тобой. Наша дочь — полицейский. Наша дочь — герой. А теперь…
— Теперь ты носишь в себе чужое, — закончил папа. — Ты принесёшь в наш мир нечто… неведомое. И ты убила нас. Этой новостью. Твоя мать не выдержала. У неё остановилось сердце, когда ты сказала. А я… я просто не захотел жить дальше.
Они медленно, синхронно закрыли глаза и замерли. Их груди перестали вздыматься.
— НЕТ! МАМА! ПАПА! — закричала Джуди. — Я не хотела! Я не знала! Простите меня, простите…
Их крики слились в один.
Маршал резко сел на подстилке, его грудь судорожно вздымалась, из горла вырывался сдавленный, полузадушенный вопль. В тот же самый момент Джуди, завёрнутая в одеяло, дёрнулась всем телом и пронзительно, отчаянно заверещала:
— НИК! МАМА! ПАПА! НЕТ!
В ангаре вспыхнул хаос.
Полицейские, спавшие кто на матрасах, кто прямо на полу в спальниках, отреагировали мгновенно. Инстинкты, въевшиеся в кровь годами службы, сработали быстрее осознания. Майор Семенов, спавший всего в нескольких метрах от Маршала, рванул из кобуры пистолет и перекатился за опору, выставив ствол в сторону крика. Трое его подчинённых вскочили, сшибая матрасы, и уже через секунду держали на прицеле источник шума.
— ПОЛИЦИЯ! — заорал один из них, молодой сержант с перекошенным от адреналина лицом. — ЛЕЖАТЬ! ВСЕМ ЛЕЖАТЬ! МОРДОЙ В ПОЛ! РУКИ… ЛАПЫ ЗА ГОЛОВУ! БЫСТРО!
— ЛЕЖАТЬ! — поддержал другой, наставляя автомат на тёмный силуэт Джуди. — НЕ ДВИГАТЬСЯ!
Маршал, ещё не до конца вынырнувший из липкого ужаса своего кошмара, услышал эти крики и его тело среагировало на них так, как не реагировало никогда в жизни. Он не думал. Он просто упал. Рухнул мордой прямо в мокрую, всё ещё не просохшую после ночного происшествия подстилку, и судорожно завёл передние лапы за голову, сцепив пальцы в замок на затылке. Его задние лапы поджались, хвост, прижатый штанами, беспомощно дёрнулся. Он лежал, распластанный, полностью открытый, уязвимый, и ждал.
Джуди сделала то же самое. Она вывалилась из своего одеяльного кокона, совершенно голая, и бросилась ничком на подстилку, закрыв голову передними лапами. Её длинные уши разметались по ткани, спина дрожала.
— Не стреляйте! — выкрикнула она в пол, и её голос был полон такого животного, всепоглощающего страха, что у стоявших рядом щенков кровь застыла в жилах. — Не стреляйте, пожалуйста! Мы свои! Мы свои!
Гонг.
Майор Семенов, уже взявший на прицел Маршала, медленно опустил пистолет. Его лицо, искажённое боевой готовностью, расслабилось, уступая место усталому пониманию. Он оглядел своих подчинённых, всё ещё стоявших в боевых стойках, и рявкнул:
— Отбой! Свои! Опустить оружие!
Сержант, кричавший первым, замер, тяжело дыша. Его палец дрожал на спусковом крючке. Он перевёл взгляд с Маршала, распластанного в луже собственной мочи, на Джуди, голую и дрожащую, и до него, медленно, с трудом, начало доходить.
— Это… это щенки… — выдохнул он. — Это они кричали… им кошмары приснились…
Он убрал палец со спуска и, пошатываясь, опустил автомат. Другие полицейские последовали его примеру. В ангаре воцарилась тяжёлая, гулкая тишина, нарушаемая только судорожными, всхлипывающими вздохами Маршала и Джуди.
— Всем спать, — устало приказал майор, убирая пистолет в кобуру. — Больше никаких происшествий.
Он посмотрел на Маршала, всё ещё лежащего мордой в мокрой подстилке, и, после короткой паузы, добавил уже тише, почти мягко:
— Это был всего лишь сон, щенок. Ты не в клетке. Хвост твой на месте. Вставай.
Маршал медленно, с трудом поднял голову. Его морда была мокрой от мочи и слёз. Он обернулся и посмотрел на свой круп. Хвост, слабо шевельнулся после сна. Живой. Целый.
— Я… я не предатель, — прошептал он, глядя на майора. — Я пытался его спасти. Я правда пытался.
Майор не ответил. Он просто кивнул и отошёл к своему матрасу.
Джуди, всё ещё лёжа ничком, тихо плакала. Её тело сотрясала мелкая дрожь. Маршал, собрав остатки сил, подполз к ней на четвереньках и осторожно положил лапу ей на спину.
— Это сон, — прошептал он. — Твои родители живы. Ник жив. Ты не потеряла их. Пока не потеряла.
— Но могу потерять, — выдохнула она. — В любой момент. Из-за этого… из-за всего этого…
— Послушай меня, — твёрдо сказал Маршал. — У нас с тобой шерсть. Нам нет смысла смущаться того, что под ней. Ты сама говорила, что в вашем Зверополисе есть места с животными без одеждами. И ты их видела. А меня… меня вообще никто не осудил за мои фотографии на унитазе, которые я этому майору в соцсетях отправлял. Просто так, по фану. Понимаешь? Если меня не осудили за такое, то тебя за то, что ты сейчас голая, и подавно не осудят.
Джуди медленно, неуверенно приподняла голову. Её глаза, красные от слёз, встретились с его взглядом.
— Ты правда отправлял ему свои фото на унитазе? — спросила она с слабой, болезненной усмешкой.
— Ну, не только ему. Всем отправлял. — Маршал пожал плечами. — Я думал, это смешно. Он, правда, не оценил, но и в тюрьму меня не посадил. Так что…
Джуди всхлипнула, но в этом всхлипе уже слышались нотки облегчения.
— Ты невыносим, — прошептала она.
— Знаю, — кивнул Маршал. — Но это работает. Такой уж я прямолинейный щенок...
Через час, когда первые лучи рассвета начали пробиваться сквозь панорамные окна, ангар наполнился деловой суетой. Маршал, уже успевший умыться и переодеться в свежую красную форму скорой помощи которая упала ему на голову с двери ванны, стоял у выхода и смотрел на то, что появилось там за ночь.
У ворот базы, рядом с полицейскими УАЗами, стояла карета скорой помощи. Настоящая, российская, с ярко-красными полосами, мигалками и надписью «Скорая медицинская помощь» на борту. Маршал понятия не имел, откуда она здесь взялась, кто её пригнал в Бухту Приключений посреди ночи. Но он знал, чьих это рук дело. Майор Семенов явно озаботился тем, чтобы помучить его не только странной одеждой, но и настоящим, человеческим, взрослым оборудованием.
— Нравится? — раздался за спиной голос майора. — Твоя на сегодня. Нужно отвезти тело в морг местной больницы. Сам поведёшь.
Маршал обернулся. Майор стоял, заложив руки за спину, и смотрел на него с обычным своим непроницаемым выражением лица.
— Я… никогда не водил карету скорой вернее людскую..., — честно признался Маршал.
— Первый раз всегда страшно, — пожал плечами майор. — Но ты справишься. Ты же у нас теперь медик. Красная форма обязывает.
Маршал вздохнул, подошёл к машине, открыл дверцу и запрыгнул внутрь. Салон был тесным, пахло бензином, пластиком и ещё чем-то специфическим — больницей, что ли. Он устроился на водительском сиденье, отрегулировал его под свой рост на задних лапах, пристегнулся. Задними лапами нащупал педали, передними взялся за руль.
Тело Гонщика, уже покрытое специальной термоизолирующей плёнкой и закреплённое на носилках, загрузили в салон. Маршал смотрел, как это делают чужие руки, и старался не думать о том, что под этой плёнкой лежит его лучший друг.
— Трогай, — скомандовал майор, садясь на пассажирское сиденье.
Маршал повернул ключ зажигания. Двигатель взревел. Он выжал сцепление, включил передачу, осторожно нажал на газ. Машина медленно, неуверенно тронулась с места.
Маршал дал себе слово: ни разу не опуститься на четыре лапы, пока он в форме. Это было неудобно, непривычно, и мышцы спины и таза быстро начали затекать. Но ходить на четвереньках в этих штанах и трусах было просто невозможно — ткань натягивалась, впивалась в пах, орган, вытянувшийся вдоль живота, был постоянно зажат, и каждое движение причиняло дискомфорт. Даже просто стоять на четырёх лапах было пыткой.
Поэтому он ходил на двух. Весь день. Он носил документы, разговаривал с персоналом больницы, помогал оформлять бумаги в морге. И всё это время он не опускался. Даже когда уставали ноги, даже когда начинала ныть спина. Он стоял и ходил, как человек, и постепенно привыкал.
Контур его органа был отчётливо виден под тканью красных штанов — особенно когда он стоял прямо, особенно когда он волновался. Это было нормально. У людей тоже видно. Маршал старался не зацикливаться на этом. У него были дела поважнее чем думать и об так открытых органах его пятнистого тела..
Он вёл машину по улицам Бухты Приключений, и красные вспышки маячков отражались в витринах магазинов. Жители просыпались, выходили на пороги, провожали взглядом необычный кортеж. Маршал смотрел прямо перед собой, сжимая руль передними лапами, и старался не думать.
Рядом с ним, на пассажирском сиденье, сидел майор Семенов. Сзади, в салоне, расположились двое — один в форме полиции, другой в форме Росгвардии. Они ехали молча, каждый погружённый в свои мысли. Маршал старался не отвлекаться, но мочевой пузырь давал о себе знать всё настойчивее. Он выпил слишком много чая перед выездом, а до больницы было ещё далеко.
— Майор, — осторожно начал он, не отрывая взгляда от дороги. — А до следующей заправки далеко?
— Километров сорок, — ответил майор, не оборачиваясь. — А что?
— Мне… мне нужно остановиться, — признался Маршал. — Очень нужно.
Майор покосился на него, на его напряжённую позу, на то, как он сжимает руль передними лапами.
— Терпи, — коротко сказал он. — До больницы осталось пятнадцать.
— Я не дотяну пятнадцать, — честно сказал Маршал. — Я сейчас в машину наделаю.
Майор вздохнул и махнул рукой.
— Останавливайся у того гидранта.
Маршал свернул к обочине, заглушил двигатель и выскочил из машины. Он на секунду замер, оглядываясь — улица была пустынной, только двое полицейских смотрели на него из салона с любопытством и лёгким недоумением.
— Ну что встал? — крикнул майор в открытое окно. — Давай быстрее.
Маршал глубоко вздохнул. Он стоял на задних лапах, в своей красной форме скорой помощи, перед полицейским гидрантом. Ему было неловко. Он был пожарным, гидранты были его профессиональным инструментом, а тут он собирался… ну, в общем.
Он расстегнул штаны. Опустил их вместе с трусами до щиколоток. Его орган, освобождённый от давящей ткани, выпрямился, и Маршал, стараясь не обращать внимания на два десятка глаз, смотрящих на него из машины, начал мочиться прямо на красный корпус гидранта.
Струя била сильно, звонко ударяя по металлу. Маршал смотрел, как вода стекает по боку гидранта, смешиваясь с утренней росой на асфальте. Было одновременно стыдно, смешно и… странно освобождающе.
— Ну как, полегчало? — донеслось из машины. Голос принадлежал сержанту Росгвардии.
— Ага, — буркнул Маршал, заканчивая процесс.
Он тщательно отряхнул орган, убрал его обратно в трусы, застегнул штаны и вернулся в машину. Никто ничего не сказал. Машина тронулась дальше.
Он довёз тело до морга. Помог разгрузить носилки, передал документы, подписал какие-то бумаги. Тело Гонщика приняли, оформили, увезли в холодную камеру. Подстилку-звезду на базе уже убрали. Место, где лежал Гонщик, теперь пустовало, и эта пустота была невыносимой.
Только когда Маршал вышел обратно на улицу и сел в машину, он заметил.
На водительском сиденье, на красной обивке, расплывалось тёмное влажное пятно. И на его собственных штанах, в районе ширинки, тоже было мокрое пятно — он, видимо, второпях плохо отряхнулся, и несколько капель попали на ткань.
Маршал замер, глядя на это пятно. Потом медленно поднял взгляд на полицейских, которые сидели в салоне и смотрели на него с выражением сложной гаммы чувств — от сочувствия до плохо скрываемого смеха.
— Я… — начал он. — Я, кажется…
Он не договорил. Вместо этого он запрокинул голову и расхохотался. Громко, искренне, от души.
— Ну что за день! — выдохнул он сквозь смех. — Сначала кошмары, потом мёртвый друг, потом я писаю на гидрант перед кучей полицейских, а теперь ещё и сиденье залил! Мне уже ничего не страшно!
Полицейские переглянулись. Один из них, сержант, не выдержал и тоже фыркнул. Второй уткнулся в окно, пряча улыбку.
— Ладно, — сказал майор, забираясь на пассажирское сиденье. — Поехали обратно. Подумаешь, пятно. Не в первый раз.
— И не в последний, — добавил Маршал, всё ещё посмеиваясь.
Он повернул ключ зажигания и выехал с больничной парковки.
Обратная дорога давалась тяжелее. Маршал чувствовал странное давление в животе, урчание, но списывал это на нервы и на выпитый чай. Он старался не обращать внимания, сжимал мышцы, надеясь дотерпеть до базы.
Он не дотерпел.
Это случилось незаметно. Сначала он подумал, что это просто газы. Он расслабился, позволил себе выпустить воздух, но вместе с газами вырвалось нечто более плотное, жидкое, тёплое. Оно выплеснулось стремительно, заполнило трусы, просочилось сквозь ткань штанов и начало растекаться по сиденью.
Маршал замер. Его спина выпрямилась, дыхание перехватило. Он с ужасом осознал, что только что произошло. Он обкакался. Прямо в штаны. Прямо на сиденье кареты скорой помощи. Рядом с майором. Сзади сидели двое полицейских.
Он не сказал ни слова. Он просто продолжал вести машину, стиснув зубы, и молился, чтобы никто ничего не заметил. Но запах — предательский, кисловатый запах свежих экскрементов, смешанный с запахом мочи — начал расползаться по салону.
Майор дёрнул носом. Покосился на Маршала. Потом медленно, очень медленно опустил взгляд на его задние лапы и сиденье под ним.
— Маршал, — тихо сказал он. — Ты…
— Не сейчас, — перебил его Маршал. Голос его был неестественно спокоен. — Пожалуйста, не сейчас.
Майор замолчал. Полицейские сзади тоже молчали, но по их напряжённым позам Маршал чувствовал, что они всё поняли. И запах, и его неестественно прямую спину, и то, как он судорожно сжимает руль.
В таком молчании они и доехали до базы.
Маршал забежал в ангар, на ходу срывая с себя куртку. Он почти бежал в санузел, на задних лапах, с трудом переставляя ноги. Каждое движение отдавалось противным, влажным хлюпаньем в штанах.
Он влетел в душевую, включил воду и в панике начал стаскивать с себя испорченную одежду. Дверь он забыл закрыть. Вообще не подумал об этом. Мыслей не было — только ужас, стыд и желание смыть с себя всё это как можно быстрее.
Штаны пришлось стаскивать вместе с трусами — они слиплись в одно липкое месиво. Маршал бросил их на пол, прямо в лужу воды, и встал под тёплые струи. Вода хлынула сверху, смывая с его шерсти коричневые разводы.
Он намыливал себя, растирал шерсть, пытался отмыть каждое пятнышко, и не слышал, как открылась дверь.
— Маршал? — голос майора раздался за спиной, и Маршал вздрогнул, обернувшись.
Майор стоял в дверном проёме, глядя на него. На голого, мокрого щенка, стоящего под душем в луже из воды и собственных испражнений. На его лице не было ни насмешки, ни брезгливости. Только усталое понимание.
— Всё хорошо? — спросил он.
Маршал смотрел на него. Вода текла по его морде, стекала с ушей. Он чувствовал себя абсолютно, тотально разбитым.
— Я думал, это газы, — сказал он, и его голос дрогнул. — Просто выпущу воздух и всё. А оно… оно не остановилось. Я сам не заметил, как обкакался. Видимо, с непривычки. От людской еды. Я столько её съел за последние дни… чипсы, шоколад, сосиски… мой желудок не выдерживает видимо....
Майор молча слушал. Потом шагнул в душевую, наклонился и поднял с пола испорченные штаны и трусы. Он положил их в раковину, открыл кран и начал отмывать.
— Спасибо, — прошептал Маршал.
— Не за что, — коротко ответил майор.
Он помог отстирать форму — насколько это вообще было возможно. Красные штаны, скорее всего, были безнадёжно испорчены, но он старался. Маршал стоял рядом, голый, мокрый, и смотрел на его руки.
— Я думал о том, что вы сказали, — тихо проговорил Маршал. — Про хвост. Про то, что если его ампутируют, вы поможете. Я… я правда боюсь, что это случится. Но когда вы так говорите… становится легче.
Майор не обернулся. Он продолжал тереть ткань мылом.
— Я сказал то, что сказал. Обещания давать не могу, но мы постараемся, чтобы до этого не дошло. А если дойдёт — сделаем всё возможное чтобы избавить тебя от неприятностей связанных с отсутствием хвоста.
— Спасибо, — снова сказал Маршал.
Они помолчали. Потом майор выключил воду и выпрямился.
— Иди спать, — сказал он. — Завтра вскрытие. Тебе понадобятся силы.
Маршал кивнул и вышел из душа.
На базе было уже темно. Маршал, голый, с мокрой, ещё не высохшей шерстью, побрёл на своё место. Его подстилка всё ещё сохла после утреннего происшествия, поэтому он просто лёг на голый пол, подстелив под себя чистое полотенце.
Джуди уже лежала рядом, завёрнутая в своё одеяло. Она повернула голову и посмотрела на него.
— Ты долго, — тихо сказала она.
— Пришлось отмываться, — так же тихо ответил Маршал. — Я обкакался по пути назад как всегда не могу не найти себе приключений на 5 точку...
— Сильно?
— Сильно. Майор помогал штаны отстирывать.
Джуди не засмеялась. Не удивилась. Она просто кивнула, как будто это было самое обычное дело в мире.
— У меня тоже бывает, когда я сильно нервничаю, — сказала она. — Особенно перед важными операциями в Зверополисе. Один раз я чуть не опозорилась на совещании у мэра...
Маршал посмотрел на неё. В темноте её фиолетовые глаза светились мягким, тёплым светом.
— Спасибо, — прошептал он.
— За что?
— За то, что ты есть.
Она ничего не ответила. Только придвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Они лежали рядом, укрытые одним одеялом на двоих, и смотрели в потолок.
— Майор, — негромко позвал Маршал в темноту. — Вы не спите?
— Нет, — раздалось с соседнего матраса.
— Я всё думаю про хвост. Про то, что мне его могут ампутировать. И про то, что меня тогда не пустят в какие-то страны. И что дети будут бояться.
— Я уже сказал, — устало ответил майор. — Если дойдёт до ампутации — мы тебе поможем. И в страны пустим. Хоть блин в порядке исключения. Ты из-за нас без хвоста останешься, это наша ответственность не сломать тебе жизнь. Тем более по людским документам ты приравнен к гражданам и по идеи до твоего хвоста им будет все равно. Не все равно будет если ты будешь лететь как собака с человеком по ветеринарному паспорту...
— А если не дойдёт? — спросил Маршал.
— Тогда и думать не о чем.
Маршал помолчал, потом сказал:
— Я как медик знаю, что у некоторых людей с рождения бывает хвост. Рудимент. Им тоже делают операцию, удаляют. Я никогда не думал, что это такое же… что это так похоже на меня. Наверное, если придётся — я справлюсь. Просто буду больше ходить на задних лапах.
— Вот именно, — сказал майор. — Твоя задача — лучше научиться ходить на задних лапах. А с остальным мы разберёмся.
Маршал закрыл глаза. Хвост, мокрый после душа, слабо шевельнулся под одеялом. Живой. Целый. Пока что.
— Прости, Гонщик, — прошептал он в темноту. — Я не знаю, правильно ли я всё делаю. Но я стараюсь.
Ответа не было. И уже никогда не будет.
Джуди тихо дышала рядом, прижимаясь к его плечу. Майор ворочался на своём матрасе, не в силах уснуть. Полицейские перешёптывались о чём-то своём. Белка и Стрелка спали, свернувшись калачиком в углу.
А Маршал лежал на холодном полу, без подстилки, без одежды, без своего лучшего друга, и смотрел в потолок.
Завтра будет вскрытие. Завтра он возьмёт в лапы скальпель и разрежет кожу Гонщика. Завтра он увидит то, что никогда не хотел видеть. Но он сделает это. Потому что это его работа. Потому что он медик. Потому что он должен.
Он глубоко вздохнул и закрыл глаза. Ночь медленно тянулась, полная звуков, запахов и тихих, сдавленных всхлипов.
Завтра будет новый день. И новые испытания.