Газонокосилку мы купили прошлым летом, по весне. Я до сих пор помню, как пахло новой резиной от колес и легким бензином из бака, хоть он еще был пустой. Муж долго выбирал, ворчал, что на даче и так дел полно, а тут еще эта техника, но когда в первый раз завел, повел ее ровной полосой по нашему запущенному газону, даже сам улыбнулся, как ребенок.
Трава ложилась аккуратными дорожками, глухой ровный гул мотора заглушал городские мысли. Мы тогда, помню, думали, что наконец-то сделаем наш участок таким, о каком мечтали: аккуратная лужайка, клумбы, небольшой сад. Свой уголок тишины.
Соседи по даче, супруги напротив, сразу заметили обновку. Она, Марина, с вечно накрашенными губами и в белых, как будто не для огорода, штанах, перегнулась через забор:
— Ой, какая у вас газонокосилка! Новенькая, блестит! А мы всё руками да триммером старым мучаемся…
Муж тогда, как всегда, не смог отказать:
— Да возьмите, что вам, жалко, что ли? Только скажите, когда нужно.
И вот тогда всё и началось.
Первый раз они вернули ее вечером того же дня. Я даже пирог испекла, занесла им кусочек, поблагодарить, что осторожно обошлись, не поцарапали. Они рассыпались в любезностях, предлагали огурцы из своей теплицы, говорили, какие мы хорошие соседи.
Потом стала повторяться одна и та же история. С утра раздается знакомый скрип калитки, неуверенный стук в дверь, и ее сладковатый голос:
— Можно мы еще раз газонокосилку? Совсем чуть-чуть, траву подравнять, а то глаза мозолит.
Мы брали и отдавали. Только вот возвращать они стали всё позже. То вечером, когда уже темнело, то на следующий день:
— Ой, извините, совсем закрутились, устали, не успели.
Однажды вечером я вышла во двор, вдохнула запах нагретой доски от крыльца, свежих сорняков и поняла, что опять без нашей газонокосилки. На участке у соседей вовсю жужжал наш мотор. Трава летела в стороны, и мне стало как-то неприятно: мы даже слова не говорили в этот раз, просто увидели, что ее не на месте.
— Странно, — сказала я мужу. — Они уже сами берут, не спросив.
Он отмахнулся:
— Да ладно, чего тебе жалко. Люди хорошие, нас не трогают, и мы пусть не придираемся. Всё равно это по соседски.
Но осадок остался. Особенно когда я поймала на себе быстрый взгляд Марины, полный какой-то оценивающей насмешки, будто это она делает нам одолжение, пользуясь нашей вещью.
Летом, когда трава растет быстро, газонокосилка стала нужна все чаще. Я просыпалась рано, в доме пахло теплым деревом и вчерашним ужином, за окном шумели птицы. Хотела выйти пораньше, пока не жарко, постричь траву у беседки. Подхожу к сараю — пусто. Вместо ровных рядов инструмента и аккуратной косилки — пустое место, только следы на пыли.
— Опять у соседей, — устало вздохнул муж, выглянув в окно. — Вон, слышишь, гудит?
Гудело, да так, будто они решили не газон постричь, а весь поселок. Я стояла у окна и чувствовала, как во мне что-то постепенно сжимается. Не из-за самой вещи — из-за этого тихого, но явного «можно всё». Как будто у нас можно просто взять, не сказав ни слова.
Когда в очередной раз я собралась постричь траву к выходным, ко мне приехали подруга с детьми, я заранее предупредила соседку:
— Марина, в субботу мне косилка очень понадобится, хотим во дворе поиграть, чтобы дети не спотыкались.
Она закивала, улыбаясь, ободряюще хлопнула меня по плечу:
— Конечно, не переживай, мы же не звери какие-нибудь, всё вернем, когда нужно.
Суббота началась с того же знакомого гула — только не у нас, а за забором. Я вышла, увидела, как ее муж в спортивных штанах ведет нашу косилку по их участку.
— Мы же договаривались… — тихо напомнила я, подойдя ближе.
— Да мы быстро, — даже не обернувшись, бросил он. — У тебя же там дети еще не приехали.
Я молча вернулась домой. В груди у меня уже не жало сидело, а целый ком. Дети, конечно, приехали раньше, и носились по высокой траве, спотыкаясь и собирая репейник на носки. Газонокосилку вернули ближе к вечеру, всю в комьях грязи и налипшей траве. Даже не попытались хоть как-то ее протереть.
В тот день я впервые сказала мужу:
— Мне неприятно. Такое ощущение, что нами пользуются. Не людьми, а вещами.
Он долго молчал, потом сел на стул, взглянул в окно на наш неровный, некошеный газон и сказал:
— Ладно. Если в следующий раз не вернут вовремя, пойду сам заберу.
Следующий раз наступил очень скоро. Мы опять вышли утром, и опять в сарае было пусто. Ни стука в дверь, ни звонка. Только гул за забором и запах свежескошенной ими травы, который нагло залезал к нам во двор, напоминая, где сейчас наша вещь.
Муж надел старую куртку, плотнее затянул ремень и пошел. Я стояла у окна, слушала, как в коридоре стих его шаг, как заскрипела калитка. Потом — тишина, минутная, липкая. И вдруг до меня донеслись поднятые голоса.
— Слушай, — услышала я голос Марины, уже без привычной мягкости, такой, как будто у нее с губ упала маска, — сколько можно? Что вы за люди такие? Всё вам назад подавай, прямо сейчас. Мы что, враги, что ли?
— Это наша газонокосилка, — ровно ответил муж, но я слышала, как он сдерживается. — Вы взяли ее, не спросив. Мы хотим постричь траву у себя.
— Да что там у тебя стрижки эти! — резанула меня ее насмешка. — Ты вообще помнишь, сколько раз мы вам помогали? Мы вам доски отдавали, помнишь? Помидорами угощали. А теперь вдруг такие жадные стали. Не люди, а счетчики какие-то.
Слово «жадные» прозвучало так громко, что я отдернула штору и увидела: она стоит, руки в боки, губы тонкой полоской, глаза блестят злостью. Рядом ее муж, хмурый, с сигаретой в зубах, ведет нашу косилку, не спеша, будто нарочно тянет время.
Мой мужчина стоял напротив, плечи напряжены, но голос все такой же сдержанный:
— Заберите свои помидоры обратно, если считаете, что это была плата за наши вещи. Верните газонокосилку, и мы больше не побеспокоим.
— Да не тронула я твои железки, — повысила голос Марина. — Ты бы еще замок на нее повесил. Смешно. На дачу люди приезжают отдыхать, помогать друг другу, а вы тут всё считаете. Вообще не хочу больше с вами разговаривать.
Она резко развернулась, что-то прошипела мужу, тот кинул ручку газонокосилки на землю так, что она чуть не опрокинулась. Мой муж наклонился, поднял, оглядел — видно, проверял, не сломали ли чего — и молча повел ее к нашему двору.
Когда он вошел во двор, в доме уже пахло не только свежесваренным чаем. Пахло обидой. Тяжелой, расползающейся по углам. Он поставил косилку в сарай, закрыл дверь на щеколду и устало оперся спиной о стену.
— Ну что? — спросила я, хотя и так всё слышала.
— Всё, — коротко ответил он. — Больше они ее не получат.
Вечером, когда мы сидели на веранде, слышно было, как за забором шумят. Марина громко пересказывала кому-то по телефону, что у них соседи «не от мира сего, жадные до последней гайки». Я слушала и чувствовала, как во мне закипает, но выходить не стала.
На следующий день в дверь позвонили. Звонок был настойчивый, резкий, как требование, а не просьба. Мы переглянулись. Муж встал, подошел к окну, осторожно отогнул занавеску. На крыльце стояла Марина, руки сложены на груди, выражение лица — обиженное, но решительное.
— Откроешь? — спросила я.
Он покачал головой.
Звонок прозвенел снова, потом еще раз, потом затих. Минут через десять за забором послышался ее голос, уже громче, на всю улицу:
— Ну и сидите там! Люди к вам по‑доброму, а вы… Потом еще прибегут просить чего-нибудь.
Мы молчали. Только чай остывал в чашках, а за окном немного шелестела листва. Я слушала этот шелест и думала, как странно меняется жизнь. Еще недавно мы пили у них чай, смеялись, обсуждали рассаду и погоду. Мне казалось, что рядом живут почти друзья. А оказалось — те, кто видел в нас склад, где можно взять, когда удобно, и еще обидеться, если склад вдруг закрыт.
С тех пор мы больше не открывали им дверь. Ни разу. Они еще пару раз звонили, стучали, однажды даже попытались заглянуть через забор, постучали палкой по доскам, но муж молча поднял скамейку, прислонил к калитке, закрывая обзор, и ушел в дом.
Мы стали жить, как будто по другую сторону невидимой стены. Трава у нас теперь всегда аккуратно подстрижена. Я вывожу газонокосилку утром, вдыхаю запах свежего бензина, завожу ее и слушаю ровный гул, как будто это не просто техника работает, а порядок возвращается в нашу жизнь. Соседи косят чем-то своим, гул у них другой, резкий, рваный.
Иногда я вижу, как Марина идет по улице, громко разговаривая с кем-то, и понимаю по ее жестам, что речь опять о нас. Мне уже не так больно. Скорее, тихо жаль. Не их — нас прежних. Тех, кто боялся отказать, чтобы не показаться плохими. Тех, кто терпел мелкие укусы ради иллюзии добрососедства.
Теперь я знаю: иногда самая правильная защита — это просто не открыть дверь. Не криком, не скандалом, а молчанием. Не впускать в дом тех, кто привык входить туда, как в кладовую, и считать твою доброту чем‑то само собой разумеющимся. И когда за окном снова скрипит чья‑то калитка, а потом раздается чужой голос, я только крепче сжимаю в руках чашку и думаю: свое имущество, свою границу и свое уважение нужно беречь не меньше, чем новый инструмент в сарае.