Запах сырости въелся в стены, в нашу поношенную одежду, в саму кожу. Пять лет. Пять лет в этой подвальной комнатке с единственным окном под потолком, в которое видны были только чужие подошвы и окурки. Наша жизнь состояла из подсчёта мелочи до зарплаты, дешёвых макарон и вечного холода, потому что отопление мы включали только когда уже зуб на зуб не попадал.
Моего мужа звали Марк. Когда мы встретились, он был весь — порыв и мечта. Художник. Творец. Душа, слишком хрупкая для грубого мира офисов и графиков. Я, двадцатидвухлетняя наивная дура, поверила в этот образ с потрохами. В его речи о том, что истинная любовь закаляется в лишениях, что мы — алхимики, способные превратить нужду в духовное богатство.
«Смотри, Лера, — говорил он, обнимая меня в промозглой комнате. — У них — деньги. А у нас — весь мир в наших сердцах». И я целовала его, веря, что наша бедность — это временный этап, испытание перед великим будущим.
Первый год ещё можно было назвать приключением. Дешёвое вино, разговоры до рассвета, его эскизы, разбросанные повсюду. Он уходил «на встречи» — с галеристами, с потенциальными заказчиками, с «инвесторами», которые вот-вот должны были разглядеть его гений. Возвращался с пустыми руками, но с горящими глазами. «Всё близко, родная. Они в восторге. Нужно лишь немного подождать».
Я ждала. Сначала с надеждой, потом с тихой тревогой, которая с годами переросла в леденящий душу ужас.
Я устроилась работать. Сначала официанткой, потом уборщицей в бизнес-центр. Вставала в пять, возвращалась за полночь. Руки от моющих средств покрылись трещинами и экземой, которую я лечила дешёвым кремом. Я экономила на всём: на еде, на проезде, на нижнем белье. Носила одну и ту же потертую куртку три зимы подряд.
А Марк… Марк всё «ждал своего часа». Он был мастером создания видимости деятельности. Сидел с блокнотом в кафе, тратя наши последние деньги на кофе, «чтобы быть в потоке». Пропадал на сутки, говоря, что ищет вдохновение на заброшенных заводах. Возвращался уставшим, пахнущим не краской и растворителем, а… чем-то другим. Чистым. Дорогим мылом или морозным воздухом, как из кондиционера дорогой машины. Но я заглушала подозрения. Верила ему. Вернее, боялась не верить, потому что тогда рухнула бы последняя опора — надежда.
Наши ссоры стали ритуалом отчаяния.
«Марк, просто пойди, раздай листовки! Любая работа! Нам нечем платить за свет!»
Он смотрел на меня с такой глубокой, раненой обидой, что я тут же чувствовала себя предательницей, мещанкой, душившей его талант.
«Ты хочешь, чтобы я сломался? Чтобы продал свою душу за пару тысяч? Лера, мы же договорились — мы держимся ради великой цели. Ты не веришь в меня?»
И я, измученная, виноватая, отступала. Просила прощения. Готовила ему тухлятину из дешёвых субпродуктов, притворяясь, что это гуляш.
Но внутри что-то умирало. Я смотрела на свои руки, на вечно пустой холодильник, на его чистые, ухоженные пальцы (как он умудрялся их такими сохранять?), и во мне росло холодное, беззвучное знание. Знание, что меня обманывают. Не жизнь, а именно он. Что наша бедность — не трагическая случайность, а чей-то осознанный выбор. Но чей? Зачем?
Кульминация наступила в ночь перед нашей пятой годовщиной совместной жизни. Не свадьбы — на неё у нас никогда не было денег. Годовщины того дня, как мы, два безумца, сняли эту конуру, смеясь и целуясь, полные веры в будущее.
Я решила устроить праздник. Месяц отказывала себе в обедах, скопила немного. Купила кусок мяса подороже, бутылку красного вина, две свечи. Приготовила ужин, надела своё единственное приличное платье, постиранное и выглаженное до дыр. Ждала.
Семь. Восемь. Десять. Полночь.
Мясо окаменело. Воск свечей растёкся по столу. Я сидела в темноте, и во мне не было уже ни злости, ни страха. Была пустота. Глухая, всепоглощающая пустота. Я поняла, что больше не могу. Что умру здесь, в этом подвале, если не уйду сейчас.
В час ночи дверь открылась. Он вошёл. И снова — он выглядел не как человек, бродивший по промозглым улицам. Волосы были влажными, от него пахло дорогим парфюмом, который я однажды уловила в воздухе возле бутика, где никогда не могла бы ничего купить. На нём была его обычная потрёпанная куртка, но из-под ворота свитера выглядывал безупречно белый, явно дорогой воротник рубашки.
Он увидел меня, стол, ужин. И замер.
«Лера…»
«Где ты был, Марк?» — мой голос прозвучал странно спокойно.
«Встреча… Она затянулась. Ты не представляешь, какая возможность…»
«Перестань», — сказала я, поднимаясь. Ноги не дрожали. Внутри была только ледяная тишина. — «Перестань врать. Просто перестань. Всё кончено. Я ухожу».
Я двинулась к шкафу, чтобы вытащить свою старенькую сумку. В ней уже лежали сложенные документы и немного вещей. Я готовилась к этому моменту неделями, втайне от себя самой.
«Лера, подожди».
В его голосе не было привычных ноток мольбы или раздражения. В нём была какая-то новая, непривычная твердость.
«Нет. Я всё сказала. Ты можешь остаться здесь со своим великим искусством. Я устала быть твоей… твоей группой поддержки в нищете. Я исчезаю».
Я наклонилась за сумкой. И в этот момент он сказал нечто, от чего мир перевернулся с ног на голову.
«Это была проверка, Лера».
Я замерла, не разгибаясь. Потом медленно выпрямилась и обернулась.
Он стоял посреди нашей жалкой комнаты, но стоял иначе. Плечи расправлены, взгляд прямой, пронзительный. Всё, что было в нём от «несчастного художника», испарилось. Передо мной был незнакомец. Уверенный в себе, холодный и страшный.
«Что?»
«Последние пять лет. Всё это. Было испытанием. Для тебя».
Он не улыбался. Не шутил. Он смотрел на меня, оценивая, как учёный смотрит на результат долгого эксперимента.
«Ты сошёл с ума», — прошептала я.
«Нет. Я совершенно вменяем. Моё имя — не Марк Соколов. Меня зовут Артём Владимирович Зарубин». Он сделал паузу, давая мне осознать. Фамилия била в мозг, как молот. Зарубин. Олигарх. Медиа-магнат. Человек из Forbes, чьё лицо мелькало в новостях о многомиллионных сделках. Это было невозможно. Это был бред.
«Ты… ты лжёшь».
В ответ он достал из кармана своих потрёпанных джинсов не смятую купюру, а тонкий смартфон из чёрного матового стекла. Несколько касаний, и он протянул его мне.
На экране было приложение банка. И баланс.
Я прочла цифры один раз. Потом второй. Мозг отказывался их складывать в сумму. Это были не деньги. Это была математическая абстракция. Сорок семь миллионов пятьсот восемьдесят три тысячи двести одиннадцать долларов и восемнадцать центов.
«Это… фотошоп», — выдавила я.
«Это реальность, — сказал он, и его голос теперь звучал иначе — бархатисто, властно, голос человека, привыкшего, что его слушают. — Моя семья владеет капиталом. Я — единственный наследник. И перед тем, как вступить в права, перед тем, как пустить кого-либо в свою жизнь, я должен был быть уверен. Уверен на все сто. Что меня любят не за счёт в швейцарском банке, а за меня самого. Даже если этот «я» — бедный, неудачливый, но вдохновенный художник по имени Марк».
Тишина в комнате стала густой, звенящей. Я слышала, как стучит кровь в висках.
«Так… где же ты пропадал?» — спросила я, и мой голос был чужим.
«Дома. В своём пентхаусе. На совещаниях. Летал в Милан на неделю, пока ты думала, что я в творческом запое на даче у друга. Возвращался сюда, переодевался… играл свою роль».
«Играл», — повторила я без интонации.
«Да. Самую сложную роль в жизни. Потому что с каждым днём это переставало быть игрой. С тобой. Смотря, как ты стараешься, как веришь, как поддерживаешь… это было невыносимо и прекрасно одновременно. Ты прошла, Лера. Ты прошла там, где другие сломались бы за год. Ты доказала, что ты — та самая. Настоящая».
Во мне что-то сорвалось с цепи. Не крик, не слёзы. Это был взрыв такой чистой, беспощадной ярости, что мир окрасился в багровое.
«Ты… ты всё это время… СПЕКТАКЛЬ РАЗЫГРЫВАЛ?» — закричала я, и стёкла в окне задребезжали. — «Пять лет моей жизни! Пять лет унижений, страха, работы на износ! Пять лет, когда я отказывала себе в лечении, в новой одежде, в куске нормального сыра! Когда я плакала ночами от бессилия! Когда я верила, что мы — команда, что мы вместе в этой яме! А ты… ты сидел в своём пентхаусе и смотрел, как твоя крыса в лабиринте пытается найти сыр?!»
Я бросилась на него, не помня себя, била кулаками по его груди, по лицу. Он не сопротивлялся, лишь слегка отклонялся, принимая удары.
«Ты чудовище! Ты ненастоящий! Всё было ложью! Каждое слово! Каждое «я тебя люблю»! Ты проверял мою выносливость, как проверяют прочность материала!»
«Любовь была настоящей! — наконец, крикнул он в ответ, хватая меня за запястья. Его глаза горели. — Да, сначала это был эксперимент. Но очень скоро всё переменилось. Я влюбился в тебя. По-настоящему. В твою силу, в твою преданность, в твою доброту, которой у меня никогда не было и не будет! Я хотел остановиться, признаться, но боялся! Боялся, что ты не поймёшь! Боялся, что ты уйдёшь!»
Я вырвалась, отпрянула к стене, дыша, как загнанное животное.
«И что теперь? — прошипела я. — Я прошла проверку. Молодец. Что в приз? Пожизненное содержание? Роль жены олигарха? Красивая клетка вместо этой, грязной?»
«Всё, что захочешь, — сказал он, и в его голосе зазвучала та самая, новая, властная нота. — Мир к твоим ногам, Лера. Дома, яхты, путешествия, любая прихоть. Ты заслужила. Ты выстрадала. И теперь мы можем быть вместе по-настоящему. Без масок».
Он подошёл ближе, и я увидела в его глазах не извинение, а торжество. Торжество охотника, который наконец поймал редчайшую дичь. Он думал, что я буду счастлива. Что я брошусь ему на шею, прощу всё, потому что теперь открываются врата в рай.
«По-настоящему, — повторила я. — Ты знаешь, что такое «настоящее», Артём Владимирович? Настоящее — это когда ты просыпаешься от холода и прижимаешься к мужу, чтобы согреться. Настоящее — это когда ты делишь последнюю конфету пополам. Настоящее — это когда ты боишься, но не сдаёшься, потому что за твоей спиной — человек, который в тебя верит. Ты отнял у меня это настоящее. Ты подменил его своим грязным, изощрённым спектаклем. И теперь предлагаешь суррогат. Позолоченный, дорогой, но суррогат».
Я посмотрела на него — этого красивого, богатого, пустого человека в костюме нищего. Посмотрела на телефон с безумными цифрами. На нашу конуру. И сделала выбор.
Я наклонилась, подняла свою старую сумку.
«Куда ты?» — в его голосе впервые прозвучала паника.
«Прочь. Отсюда. От тебя».
«Лера, ты не понимаешь! Я предлагаю тебе всё!»
«Ты не можешь предложить мне того, что сам же и уничтожил, — сказала я, уже открывая дверь. Холодный воздух с улицы ворвался внутрь, смешиваясь с запахом нашей бедности и его лжи. — Ты не можешь купить назад мои пять лет. И моё доверие. До свидания, Марк. Или Артём. Кем бы ты ни был».
Я вышла. Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком. Я шла по темным улицам, и слёзы наконец хлынули из глаз — не от горя, а от бешенства, от боли, от осознания чудовищного масштаба обмана. У меня не было денег, не было плана. Только сумка с парой вещей и разбитое сердце. Но впервые за пять лет я дышала полной грудью. Я была свободна.
Последующие месяцы были адом, но адом, который я выбрала сама. Я ночевала у подруги, работала на трёх работах, училась на курсах, откладывая каждую копейку. Он не оставлял попыток. Цветы, которые занимали полкомнаты в коммуналке моей подруги. Письма на дорогой бумаге с вензелями. Предложения через адвокатов — квартира, машина, пожизненная рента. «Без обязательств, просто как извинение». Я рвала письма, выбрасывала цветы в мусорный бак, а адвокатам говорила одно и то же: «Передайте господину Зарубину, что я не для продажи. Даже за сорок семь миллионов».
Единственное, что я от него приняла — это развод, быстро оформленный его могущественными юристами, и «отступные», которые по закону мне полагались. Я назвала это компенсацией за пять лет эксплуатации и морального ущерба. Эти деньги я потратила на учёбу, на хорошего психотерапевта, который помогал мне собирать осколки самой себя.
Прошло три года. Я не стала богатой. Но я стала собой. У меня есть маленькая, но светлая квартирка в обычном районе, работа графическим дизайнером, которую я люблю. У меня есть подруги, с которыми я могу говорить обо всём. И тишина в душе, которую не купишь ни за какие деньги.
Иногда я вижу его лицо в новостях. Артём Зарубин, меценат, открывает новую галерею современного искусства. Он смотрит в камеру, улыбается, но глаза у него пустые, усталые. Говорят, он всё ещё не женат. Что ищет «ту самую». Я знаю, что он ищет призрак. Призрак девушки по имени Лера, которая любила бедного художника Марка. Но той девушки больше нет. Её убили пять лет лжи.
А я… я жива. Я прошла его испытание. Но главный экзамен я сдала себе, когда вышла из той подвальной двери в холодную ночь, предпочтя неизвестную, но честную свободу — позолоченной клетке. И этот выбор стал самым дорогим капиталом в моей жизни. Капиталом, который никто и никогда у меня не отнимет.
