Весна 2011-го. Израиль, пригород Тель-Авива, пансионат с громким названием «Дом отцов». В палате на втором этаже сидит у окна пожилой мужчина. На плечи накинут плед, в руках – неизменная трубка. Он уже почти не курит, но пальцы помнят этот жест сорок лет. За окном – апельсиновые деревья, цветущий миндаль, яркое солнце. А в комнате – вечные сумерки.
Человек у окна шепчет. Тихо, почти беззвучно. Слова, знакомые каждому школьнику советской эпохи: «Быть или не быть?» Он играл Гамлета в двадцать два года. Тогда казалось – вся жизнь впереди, море оваций, горы цветов, десятки ролей. И женщины. Много женщин.
Сейчас рядом с ним только сиделка. Ни жён, ни любовниц, ни детей. Пять официальных браков, пятеро детей, десятки романов – и полное одиночество в финале. В углу палаты стоит чемодан. В нём документы, рукописи и завещание. Всё, что нажито непосильным творческим трудом, он оставляет младшей дочери Зое. Место на Введенском кладбище в Москве уже куплено – сам попросил, когда почувствовал, что песок уходит из-под ног.
Легенда советского театра и кино Михаил Козаков доигрывает последнюю сцену. И она, чёрт возьми, получилась слишком трагичной даже для него.
«Петришуле», фотографии звёзд и первая любовь
Он родился в Ленинграде, в семье, где книги стояли выше денег, а театр – выше книг. Отец – писатель Михаил Эммануилович, мать – литературный редактор Зоя Александровна. Интеллигенция старой закалки: стихи на ночь, разговоры об искусстве и полное неумение устраивать быт.
Война разметала семью. Маленького Мишу эвакуировали на Урал, мать дважды арестовывали – время было такое, чёрное, сталинское. Отец умер через девять лет после Победы. Но мальчик, несмотря ни на что, вырос с твёрдой уверенностью: он будет на сцене. Родные крутили пальцем у виска – какой театр, иди в технический вуз, будет тебе кусок хлеба. Но Миша уже сделал выбор.
Школа «Петришуле» – старейшая в Ленинграде, с немецкими корнями и строгими учителями. Там он и увидел её. Грета Таар. Тоненькая блондинка, эстонка с печальными глазами. Настоящая любовь, первая, на всю жизнь – так ему тогда казалось.
Они сидели за одной партой, гуляли по набережным, мечтали. И даже умудрились открыть подпольный бизнес: доставали где-то киноплёнки, проявляли фотографии звёзд и продавали одноклассникам. Деньги тратили на модные шмотки. Отец, узнав, быстро прикрыл «лавку», но романтику это не убило.
В 1955-м, сразу после окончания Школы-студии МХАТ, двадцатиоднолетний Козаков повёл Грету под венец. Венчались в православном храме – оба приняли крещение ещё студентами. Молодые, красивые, бедные, но бесконечно счастливые.
Грета стала художником по костюмам на телевидении, Миша – подающим надежды актёром. Родилась дочка Катя, потом сын Кирилл. Дом наполнился детским смехом, пелёнками, игрушками и томиками Чехова. Козаков, по воспоминаниям друзей, оказался удивительно нежным отцом: мог часами сидеть у кроватки, разглядывая пальчики новорождённой дочери, и всерьёз обсуждать с женой, ровные ли у малышки ножки.
Казалось, идиллия продлится вечность. Но в актёре, как в вулкане, уже бродила лава. Слишком рано пришла слава, слишком много поклонниц осаждало театральный подъезд, слишком сладким оказался вкус запретного плода.
Гамлет, ипподром и та, что танцует
Его Гамлет в Театре Маяковского стал событием. Двадцать два года – и такая глубина! Позже он признавался: монолог принца датского «запал» в него на всю жизнь. Строчки о неизбежности смерти он повторял, когда был молод и полон сил, и когда уже стоял на краю.
А в 1961-м грянул «Человек-амфибия». Роль злодея Педро Зуриты сделала его секс-символом Советского Союза. Женщины сохли, мужчины завидовали, режиссёры выстраивались в очередь. И Михаил, как он сам позже цинично заметил, «зашатался».
Он шатался долго, лет десять. И однажды дошатался.
Наталья Бессмертнова. Прима Большого театра, божественная балерина, женщина-легенда. Роман вспыхнул мгновенно и так же мгновенно сжёг дотла десятилетний брак. Грета, уставшая прощать, ушла сама – у неё, кстати, тоже случился роман на стороне. Взаимный обмен ударами, благородная ничья.
А Козаков… Он попытался построить новую жизнь с той самой «секретаршей» – так он называл женщину, к которой ушёл. Прожили под одной крышей ровно десять дней. «Говорить нам с ней было не о чем даже во время прощального разговора», – вспоминал он позже.
Итог: брошенная семья, двое детей, два чемодана и раскладушка в маминой квартире. Цена страсти оказалась выше, чем он рассчитывал.
Грузинка с древнегреческим именем и ненависть вместо ревности
Недолго музыка играла. Уже в 1968-м Козаков снова женится. Медея Берелашвили – художница из Тбилиси, красавица с горячим кавказским темпераментом, из знатного рода. Она варила ему аджику по семейному рецепту, учила ценить пряные травы и родила дочь Манану.
Но брак продлился меньше трёх лет. Культурный код не совпал: московский интеллигент, привыкший к рефлексии, и грузинская княжна, привыкшая повелевать. Ссоры становились всё страшнее. Однажды Козаков перешёл черту.
Позже он напишет в мемуарах жуткие строки: «Я душил её. Не из ревности – из ненависти». Он успел опомниться, разжал пальцы, когда она захрипела. Но жить дальше вместе было невозможно.
Развод получился скандальным. Медея забрала маленькую Манану и уехала в Тбилиси. Козаков остался один, с чувством вины и дикой тоской. Впервые в жизни он начал пить по-настоящему.
Регина. Тихая гавань на восемнадцать лет
Его спасли. Регина Быкова – переводчица, интеллигентная женщина с мягким голосом и безграничным терпением. Она появилась в самый тёмный час, когда друзья уже всерьёз опасались за жизнь талантливого алкоголика.
Регина не была актрисой. Она переводила английскую поэзию, работала с текстами и не имела никакого отношения к театральным страстям. Наверное, именно это и привлекло измученного Козакова – тишина, покой, отсутствие истерик.
Они поженились в 1971-м. И прожили вместе восемнадцать лет. Самый долгий его брак. Общих детей не было, но Регина приняла и полюбила его детей от прошлых браков. Она терпела его сложный характер, бесконечные гастроли, слухи о романах на стороне (Вертинская, потом ещё кто-то). Она верила, что любовь и терпение способны удержать этого вечного беглеца.
Их дом стал тем самым местом, куда хотелось возвращаться. Козаков много работал, ставил спектакли, снимал кино. Именно в эти годы вышли его лучшие режиссёрские работы: «Безымянная звезда», а потом, с огромным трудом пробив censorship, – «Покровские ворота».
Этот фильм, который чиновники называли «мелкотемьем» и пытались запретить, стал культовым. И остаётся им до сих пор. А Козаков доказал, что он не только красивый актёр с бархатным голосом, но и тонкий, умный режиссёр.
Казалось, счастье наконец обрело прописку. Но в конце восьмидесятых Регина уехала в Америку – сначала в гости к Роберту Де Ниро, с которым дружил Козаков, а потом осталась навсегда. Через три месяца прислала документы на развод.
Друг семьи Виктор Сергачёв потом рассказывал: усталость у неё накопилась колоссальная. Двадцать лет быть женой гения – это вам не цветочки собирать. Она выбрала себя. Имела право.
Козаков в пятьдесят четыре года снова остался один. И снова запил.
Анна. Четвёртый акт: надежда, эмиграция и жизнь на два фронта
Анна Ямпольская была младше на четверть века. Студентка ГИТИСа, приехавшая покорять Москву из Кишинёва, восторженными глазами смотрела на мэтра. Он же – уставший, разочарованный, напуганный одиночеством – смотрел на неё и видел спасение.
В 1988-м они поженились. Анна оставила карьеру, не раздумывая. Она стала его тенью, его домработницей, его сиделкой, его музой. В том же году родился сын Миша – назвали в честь отца. Потом, уже в девяносто пятом, дочь Зоя.
Козаков в пятьдесят с хвостиком снова менял пелёнки и вставал к детям по ночам. Это была его четвёртая попытка создать семью. И она могла бы стать финальной, если бы не девяностые.
В стране рушилось всё. Театры выживали, кино не снимали, гонорары превратились в пыль. Козаков принял решение эмигрировать. В 1991 году семья уехала в Израиль.
Там его ждало разочарование. В Тель-Авиве он был никому не нужным пожилым актёром без иврита, без связей, без ролей. Он пытался ставить спектакли, сниматься в местном кино, но успеха, сравнимого с московским, не случилось. Анна занималась домом, дети росли на иврите, а Козаков тосковал по Москве.
Через четыре года он вернулся. Анна с детьми осталась в Израиле. Так началась его жизнь на два фронта: работа в России, семья на Святой земле.
В 2003-м они развелись. Прожив вместе четырнадцать лет, вырастив двоих детей, пережив эмиграцию и возвращение – разъехались в разные стороны. Причина? Классика: разные темпераменты, неравный возраст, невозможность жить на две страны. Никто не виноват – просто устали.
Козаков снова один. Ему шестьдесят девять.
Надя. Последняя ошибка, самая дорогая
Историю своей пятой женитьбы он позже назовёт «кошмаром на склоне лет». Надежда Седова – историк из Нижнего Новгорода, моложе его на пятьдесят лет. Двадцать лет, высокая блондинка, наивные глаза.
Они встретились в 2005-м. Семидесятилетний Козаков, как мальчишка, влюбился с первого взгляда. Он видел в ней последний шанс удержать уходящую жизнь. Она – обеспеченную старость и московскую прописку.
Он привёз Надю в Москву, поселил в своей квартире, оплачивал все расходы. Она не работала, не училась – просто жила. Поначалу он был счастлив. Потом начались скандалы.
Надя требовала денег. Ей было мало, всегда мало. Она оскорбляла его при гостях, могла нахамить, унизить. Козаков терпел. Ему было семьдесят пять, он боялся остаться один больше, чем смерти.
В 2009-м он всё-таки подал на развод. И тут начался ад.
Надежда не просто не хотела уходить – она предъявила права на квартиру. Заявила, что жилплощадь куплена в браке, значит, половина её. Козаков, чтобы откупиться, предложил сто тысяч долларов. Она взяла деньги. Но в день оформления развода не явилась в ЗАГС. И из квартиры не выехала.
Он оказался в ловушке. По документам – всё ещё муж. В собственной квартире – чужая, враждебная женщина. Ему буквально некуда было идти.
В отчаянии Козаков позвонил бывшей жене Анне в Израиль. Попросил убежища. Анна, узнав о ситуации, немедленно согласилась.
Так весной 2010 года великий артист, народный любимец, лауреат госпремий бежал из собственного дома, спасаясь от молодой жены. Ему было семьдесят пять.
«Дом отцов»: последняя сцена
В Израиле его ждал новый удар. Рак лёгких. Неоперабельный. Четвёртая стадия.
Анна устроила его в частный пансионат «Дом отцов» в Рамат-Гане. Не хоспис, нет – приличное заведение для пожилых людей, где есть уход и врачи. Но Козаков понимал: это финиш.
Дети приезжали навещать. Старший Кирилл летал из Москвы, младший Миша был рядом, дочь Зоя приезжала после школы. Анна, несмотря на развод, не бросила – приходила каждый день.
Он почти не жаловался. Только иногда, глядя в окно на цветущие апельсиновые деревья, повторял шекспировское: «Быть или не быть?»
В начале апреля 2011-го его положили в больницу Рамат-Гана. Он попросил Анну: «Похороните меня в Москве, рядом с отцом».
22 апреля сердце остановилось.
Прощание было скромным. Гроб перевезли в Москву, отпели во Введенской церкви, похоронили на Введенском кладбище. Рядом с отцом, как он и хотел.
Всё своё скромное имущество – небольшую однокомнатную квартиру в Москве – он завещал младшей дочери Зое. Надежда Седова ещё долго судилась с наследниками, пытаясь оспорить завещание. Кажется, она ничего не добилась.
Вместо эпилога. Человек, который боялся одиночества
Он женился пять раз. У него было пятеро детей и бесчисленное количество романов. Он боялся остаться один – и панически бежал от любой, кто пытался удержать его надолго.
Он был гениальным актёром и режиссёром, но в личной жизни, по собственному признанию, «наломал дров» выше крыши. Он искал идеальную женщину, но так и не понял, что идеальных не бывает.
Он ушёл от первой жены к балерине – и остался с чемоданами у мамы. Задушил бы вторую, если б вовремя не опомнился. Третья сбежала от него в Америку, устав терпеть. Четвёртая, мать его младших детей, развелась, но приютила в старости и ухаживала до последнего дня. Пятая, самая молодая, обобрала до нитки и выгнала из собственного дома.
Справедливости в этой истории нет. Но есть другое: его искусство.
Мы до сих пор смотрим «Покровские ворота» и плачем от умиления. Мы цитируем его героев, узнаём его голос в старых записях, передаём внукам его моноспектакли. Он остался с нами – вопреки всему.
Где-то там, за кулисами вечности, Михаил Михайлович наконец нашёл покой. И, может быть, теперь он не боится одиночества. Потому что зал снова полон, и аплодисменты не смолкают.
P.S. Вместо тысячи слов
Знаете, что самое страшное в этой истории? Не то, что он умер в больничной палате в чужой стране. И не то, что молодая жена обобрала его до копейки.
Самое страшное – в его последнем интервью, которое он дал за несколько месяцев до смерти. На вопрос, жалеет ли он о чём-то в жизни, Козаков ответил тихо:
«Знаете, я всю жизнь искал ту самую, единственную. Думал, вот ещё один брак – и всё получится. А теперь понимаю: мне нужно было просто научиться быть одному. Но я так и не научился».
Он так и не научился. И ушёл, так и не поняв главного: счастье не в том, чтобы кто-то был рядом. Счастье – в том, чтобы тебе не было страшно, когда этот кто-то уходит.
Покойтесь с миром, маэстро. Вы заслужили эту тишину.