Стояло сухое, по-августовски томное лето, когда воздух будто замирает в ожидании первых холодов. Денис вдавил педаль газа, и старенький внедорожник послушно качнулся, вплетаясь в плотный поток машин на выезде из города.
— Тебе жить-то всего два понедельника осталось, — процедил он, не глядя на жену. Голос у него был глухой, сдавленный, словно он сам с трудом переваривал эту новость. — Ты меня за собой на дно тянешь, а я, между прочим, жить хочу. У меня сейчас, как назло, всё только-только налаживаться начало. Но нет, ты опять за своё, опять хочешь всё в труху пустить. Только в этот раз номер не пройдёт.
Дарья сидела неподвижно, откинув голову на подголовник, и если бы не ремень безопасности, вцепившийся в грудь узкой полосой, она давно сползла бы на бок. Тело сделалось чужим, тяжёлым, точно его набили мокрым песком. Каждый вдох давался с усилием, словно неведомая хворь медленно, но верно выжигала её изнутри, оставляя лишь оболочку.
Врачи в районной поликлинике только плечами пожимали: анализы, вроде, в порядке, а пациентка тает на глазах. Потом, после долгих мытарств по кабинетам, один из них, молодой и самоуверенный, бегло взглянув на карту, бросил что-то про «бабскую истерику» и «с жиру бесится». Дескать, мужчинам лишь бы внимания выпросить. И только Андрей Викторович, старый университетский приятель Дениса, к которому тот обратился почти из вежливости, не стал отделываться общими фразами. Он долго и молчаливо изучал снимки, потом назначил целый список специфических анализов, на которые до этого никто не удосужился отправить Дарью. А когда результаты пришли, развёл руками.
Всё оказалось гораздо серьёзнее, чем можно было предположить. Онкология. Болезнь не просто поселилась в организме — она оплела внутренние органы плотной паутиной, вытягивая силы, высасывая остатки жизни. Метастазы, объяснил Андрей Викторович, ушли далеко, и время было упущено безвозвратно.
— Всё, приехали, — бросил Денис, заглушив мотор и одним движением выключив фары.
Тьма за окном сделалась абсолютной, непроглядной, будто машина нырнула в густую чёрную краску. Дарья с трудом приподняла веки, пытаясь разглядеть хоть силуэт дерева или очертание дома.
— Где мы? — спросила она, и голос прозвучал сипло, надломленно, точно у старого больного человека.
Денис усмехнулся, и в этом коротком звуке не было ни капли веселья.
— Как это где? — он повернулся к ней, и даже в темноте Дарья почувствовала его взгляд — колючий, холодный, словно на чужого. — В Малиновке, родная. Или ты уже успела позабыть, где твоя любимая деревня находится?
***
Нет, Малиновку Дарья не забыла. С этим местом у неё было связано столько тёплых, почти осязаемых воспоминаний, что они грели душу даже сейчас, когда сил почти не осталось. Когда-то, в раннем детстве, здесь жила бабушка, а ещё — многочисленная отцовская родня. Жили на удивление дружно, несмотря на тесноту и бытовые неурядицы. По большим праздникам съезжались все: городские дяди и тёти, троюродные братья, сёстры, племянники. Столы накрывали во дворе, под старой яблоней, и шум стоял такой, что, казалось, слышно было на другом конце деревни.
А летом ребятня собиралась в огромную разновозрастную ватагу, и Дарья, маленькая и вертлявая, чувствовала себя среди этих крикливых, вечно перепачканных землёй сородичей абсолютно счастливой. Она отчётливо помнила запах свежескошенной травы, смешанный с ароматом парного молока и горячих пирожков, которые бабушка доставала из русской печи.
В первый класс Дарья пошла именно здесь — родители тогда уехали в длительную загранкомандировку и оставили дочку на попечение бабушки. Но чем старше она становилась, тем заметнее пустела деревня. Молодёжь, едва получив паспорт, уезжала в город — учиться, работать, искать лучшей доли. Старики уходили один за другим. Летом Малиновка ещё оживала: приезжали дачники, привозили внуков, но с каждым октябрём улицы погружались в зябкую, настороженную тишину, и лишь в нескольких окнах до поздней ночи горел свет.
Когда Дарье исполнилось семнадцать, она поступила в архитектурную академию и почти сразу начала подрабатывать — чертила на заказ, сидела ночами над эскизами, постигала тонкости дизайна. Кирпичик за кирпичиком, проект за проектом она выстраивала своё имя, репутацию, будущее. К двадцати восьми у неё уже была собственная компания. Дарья сознательно выбрала далеко не самое женственное направление — строительство загородных коттеджей под ключ. Первым клиентом стал троюродный брат, который как раз собирался ставить дом в Малиновке. Он остался доволен настолько, что порекомендовал её своим друзьям, а те — своим родственникам. Так и пошло.
— Дашка, хочешь знать, почему к тебе люди как на липучку липнут? — как-то раз, подвыпив на семейном торжестве, разоткровенничался брат.
— Потому что ты советуешь? — Дарья улыбнулась, принимая шутливый тон.
— Да нет, не поэтому, — он стал серьёзным, даже слегка хмурым. — У твоих домов душа есть, понимаешь? Энергия какая-то очень добрая, солнечная, настоящая. И я это чувствую, и заказчики твои постоянно говорят: входишь, и такое ощущение, будто по летнему лесу гуляешь — светло, спокойно, легко дышится.
— Я и хотела, чтобы они такими были, — Дарья отвела взгляд, вдруг застеснявшись. — Наши предки силу не из пластика черпали. Они у природы брали, с уважением, с благодарностью. Вот и я стараюсь, чтобы всё было по-честному.
— А к шаманам, случаем, не ездишь? — брат рассмеялся, но без насмешки, скорее с теплотой.
— Нет, до шаманов я не дошла. — Дарья покачала головой. — А вот к одному отшельнику, знахарю, как-то заезжала. Давно, когда только начинала. Он меня и надоумил: пока ты с любовью к природе своей дело делаешь, всё у тебя хорошо будет.
Подчинённые Дарью Михайловну уважали. Не боялись, а именно уважали — за профессионализм, за умение слышать и слушать, за то, что она сама, не боясь перепачкать дорогой костюм, могла залезть в котлован и показать рабочим, где именно они ошиблись в укладке опалубки. Она знала строительство досконально — от заливки фундамента до финишной отделки.
Денис появился в её жизни как заказчик. Пришёл с размытым техническим заданием и сомнительным бюджетом, но таким напором и обаянием, что Дарья, обычно сдержанная и рассудительная, вдруг согласилась взяться за его проект. Он был впечатлён. Эта хрупкая, изящная женщина с лёгкостью ставила на место грубых, видавших виды прорабов, объясняла сложные технические моменты простым, доступным языком. И, кажется, влюбился он мгновенно. А потом и женился.
Ей тогда исполнилось тридцать три.
— Слушай, есть одна идея, — как-то вечером, за ужином, начал Денис. Глаза у него горели тем особенным, лихорадочным блеском, который Дарья научилась распознавать как предвестник очередной авантюры. — Проект просто шикарный. Завод по производству тротуарной плитки. Представляешь масштаб?
— Денис, — Дарья отложила вилку и внимательно посмотрела на мужа. — А зачем нам это? У нас и без завода всё стабильно, заказов хватает.
— Ты не понимаешь! — он подался вперёд, схватил её за руку. — Это же не просто бизнес, это вертикальная интеграция. Свой завод — своя плитка. Мы сможем делать любую форму, любой цвет, любые объёмы. И не только обычную, но и резиновую — для детских площадок, для стадионов. Это же золотое дно!
— Хорошо, — Дарья осторожно высвободила руку. — Допустим, я согласна. Но где ты собираешься этот завод разместить?
Денис на мгновение растерялся.
— Где? Ну, не знаю… В промзоне какой-нибудь.
— А что если в Малиновке? — неожиданно для себя предложила Дарья. — Там старый коровник заброшенный есть, и ещё здание бывшего цеха сохранилось. Раньше там что-то производили, но уже лет двадцать как всё простаивает.
— Дашка, ты гений! — Денис вскочил с места, заметался по кухне. — Это же идеально! Давай, бросай всех своих юристов на проработку. Пусть узнают про аренду, про землю, про все разрешения. Надо действовать быстро, пока конкуренты не перехватили.
Дарья тогда ещё не знала, что это «надо действовать быстро» станет роковым.
Аренду цехов оформили удивительно легко, словно сама судьба благоволила этому проекту. Технологическую линию нашли по демократичной цене, рабочих набрали из местных — желающих устроиться к Дарье Михайловне оказалось в несколько раз больше, чем требовалось. Люди шли с охотой: работа рядом с домом, зарплата белая, да и хозяйка — своя, малиновская, не чуждая. Целый год, даже чуть больше, завод работал как часы. А потом началось.
— Дёма, мне только что звонили из налоговой. — Дарья вошла в его кабинет, бесшумно ступая по мягкому ковролину. — Потом из природоохранной прокуратуры. И из трудовой инспекции тоже. Что происходит?
Денис, сидевший за столом с усталым, помятым лицом, дёрнулся, будто от удара.
— Дашунчик, — начал он заискивающе, — понимаешь, замотался я совсем. Кое-что не успел оплатить вовремя. Техническая накладка, бывает.
— В смысле «не успел»? — Дарья не повышала голоса, но в нём появилась та холодная, металлическая нотка, которую её сотрудники привыкли опасаться. — У нас есть бухгалтер. Есть финансовый помощник. На что они, извини, вообще смотрят?
— Кукушка она, твоя Елена Владимировна! — вдруг агрессивно, срываясь почти на крик, ответил Денис. — Яйца высиживает, а не цифры считает! В отчётах ни бельмеса не смыслит.
— Странно, — Дарья прищурилась, пристально разглядывая мужа. — Она у нас с момента открытия работает. И раньше никаких нареканий не было. Наоборот, все хвалили.
— Ну значит, раньше она лучше работала, а сейчас либо залентяйничала, либо на сторону подрабатывает, а на нас времени не хватает, — Денис отвёл глаза и принялся нервно перебирать какие-то бумаги на столе.
— Ладно, — Дарья вздохнула, чувствуя, как начинает ныть висок. — С бухгалтером разберёмся. А что с трудовой инспекцией и природоохраной? Там-то что случилось?
— Ну-у, — протянул Денис, — там, в общем, такое дело…
— Какое именно?
Дарья долго не могла понять масштабов катастрофы. Всеми операционными вопросами завода занимался муж, она лишь изредка, для проформы, просматривала итоговые отчёты. Но после череды звонков из контролирующих органов решила съездить в Малиновку лично, без предупреждения.
На въезде в посёлок её окликнула пожилая женщина. Дарья притормозила, опустила стекло и с удивлением узнала Надежду, свою одноклассницу. Только выглядела Надя не просто уставшей — она выглядела болезненно, измождённо, словно за последний год постарела сразу на два десятка лет.
— Дарья, ну как же ты так? — Женщина тяжело дышала, держась рукой за бок. — Неужели ты настолько Малиновку нашу ненавидишь, что решила её совсем со свету сжить?
— Надь, погоди, — Дарья вышла из машины, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Ты о чём? Что случилось-то?
— Вода у нас теперь питьевая только из бутылок, из-под крана нельзя — техническая, — глухо, с какой-то обречённостью произнесла Надежда. — Воздухом дышать невозможно, особенно когда ветер в сторону посёлка дует. Дети кашляют, взрослые болеют не переставая. И всё это, говорят, от твоего завода.
— Но у нас же современные очистные, — растерянно пробормотала Дарья. — Мы на них столько денег потратили…
— Эх, Дарья, — махнула рукой женщина. — Бог тебе судья.
— Надя, погоди! — крикнула Дарья вслед. — Надя!
Женщина обернулась. В её взгляде мелькнуло недоумение — словно она не понимала, почему её окликают чужим именем.
— Ты чего, Дашунь? — Она провела ладонью по лицу, разгоняя усталость. — Это ж я, Надя. Мы с тобой за одной партой сидели. Видно, совсем плохо я выгляжу, раз ты меня признать не можешь.
— Надь, ты пьёшь, что ли? — вырвалось у Дарьи.
— Да не пью я, — горько усмехнулась та. — Не в этом дело. Работаю на твоём заводе, тут же и живу. А куда мне деваться? Недвижимость в Малиновке теперь никто не покупает, дураков нет. Сама посуди, кому охота в экологически неблагополучной зоне селиться?
Она рассмеялась, но тут же зашлась в сильном, надсадном кашле, схватившись за грудь.
Дарья медленно ехала по центральной улице, знакомой до мельчайших подробностей, и не узнавала родных мест. Река, в которой они купались всё детство, помутнела, у берега плавала какая-то серая пена. В воздухе висел едва уловимый, но отчётливый химический запах. С каждым метром внутри неё разрасталась ледяная, тяжёлая пустота.
Вернувшись в город, она первым делом наняла независимого аудитора — молодого, цепкого юриста по имени Алексей. Он ходил в узких тёмных джинсах и светло-серой рубашке с закатанными рукавами, целыми днями пропадал в Малиновке, разговаривал с местными, лазил по цехам, изучал груды документов.
— Дарья Михайловна, — Алексей закрыл за собой дверь её кабинета и устало опустился на стул напротив. — У меня для вас новости не очень хорошие. Скажу прямо: вас пытаются подставить. И, судя по тому, как всё грамотно оформлено, делают это не вчера и не случайно.
— Конкретнее, — Дарья сцепила пальцы в замок, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.
— Все документы, которые противоречат природоохранному и трудовому законодательству, подписаны вами. Лично вами. А на всех согласованиях, разрешениях, лицензиях, где требуется добросовестный подход, стоит подпись Дениса Сергеевича. Если дело дойдёт до суда, — Алексей развёл руками, — правда будет не на вашей стороне. Но я постараюсь сделать всё, что в моих силах. Дайте мне пару месяцев, я подготовлю несколько вариантов стратегии, просчитаю все риски. Как только будет готово, сразу позвоню.
Алексей ушёл, а Дарья осталась сидеть в кресле, глядя в одну точку на стене. Внутри неё поднималась волна такой плотной, обжигающей злости, что, казалось, ещё немного — и она выплеснется наружу, разнесёт вдребезги всё вокруг.
Она решила ехать в Малиновку немедленно, чтобы поговорить с Денисом. Но едва поднялась на крыльцо бабушкиного дома, который теперь служил им загородной резиденцией, как мир вокруг потерял чёткость, поплыл, рассыпался на серые размытые пятна. Дарья схватилась за перила, но пальцы соскользнули, и она тяжело осела на дощатый пол.
Врачи, к которым Денис возил её потом, в лучших клиниках города, только пожимали плечами. Формально она была здорова — анализы в норме, сердце работает ровно, давление стабильное. После долгих консилиумов остановились на диагнозе «психосоматика» и отправили к неврологу, который выписал успокоительные и витамины. Лекарства не помогали.
Сначала Дарья просто чувствовала слабость — приходилось останавливаться, чтобы перевести дух, пройдя всего пару десятков метров. Потом появилась одышка. Дышать становилось всё труднее, каждый вдох давался с усилием, словно лёгкие сдавило изнутри, а воздух, который она с трудом заглатывала, был слишком разрежённым, колючим, обжигающим.
— Отвезите супругу туда, где ей было хорошо, — советовали врачи. — На море, в горы, в санаторий. Место, связанное с приятными воспоминаниями, иногда работает лучше любых лекарств.
И Денис отвёз Дарью в Малиновку.
— Чувствуешь, какой теперь здесь воздух? — шептал он, поддерживая её под локоть во время медленных, мучительных прогулок. — Это всё из-за тебя. Ты подписала документы на самые дешёвые, самые плохие очистные. Ты, Дашка. Не я.
— Я не подписывала, — едва слышно возражала Дарья, но голос срывался, таял.
— Подписывала, — настаивал Денис. — Вот смотри, рыба к берегу прибилась. Целыми стаями дохнет. Экологическая катастрофа, не иначе. И кто виноват?
Дарья плакала — беззвучно, не в силах остановить слёзы. Она не помнила, чтобы ставила подпись под чем-то подобным, но документы, которые показывал муж, неумолимо свидетельствовали об обратном. Чувство вины разъедало её изнутри быстрее любой болезни.
Месяц, проведённый в Малиновке, превратил некогда цветущую, полную энергии женщину в тень. Она почти не вставала с постели, а когда пыталась подняться, комната начинала плыть перед глазами.
Денис отвёз её к Андрею Викторовичу повторно. Тот долго изучал свежие анализы, молча ощупывал лимфоузлы, слушал лёгкие, и лицо его становилось всё мрачнее.
— Две недели, — наконец глухо произнёс он, не поднимая глаз. — Максимум — две. Сегодня понедельник, значит, ещё два понедельника у неё есть. Я советую привести все дела в порядок и попрощаться с близкими.
— Как это — две недели? — спросила Дарья, и голос её прозвучал на удивление спокойно.
Внутри, вопреки всему, теплилось упрямое, иррациональное: она не имеет права. Не сейчас. Пока Малиновка задыхается — и в этом дыхании есть её, Дарьина, вина.
— Я выпишу препараты, — Андрей Викторович устало потёр переносицу, — но они, честно говоря, уже бесполезны. Только усугубить могут.
— Я поняла, — Дарья медленно кивнула. — Денис, отвези меня домой.
***
В машине она провалилась в тяжёлую, без сновидений дремоту, а когда очнулась — вокруг была всё та же непроглядная тьма и звенящая тишина.
— Всё, приехали, — Денис резко нажал на тормоз, и Дарья, не удержавшись, качнулась вперёд, едва не коснувшись лбом приборной панели.
— Где мы? — Она с трудом разлепила веки, пытаясь хоть что-то разглядеть за стеклом.
— Ну как где? — Денис усмехнулся всё той же холодной, чужой усмешкой. — В Малиновке, конечно. Давай, пойдём, доведу тебя до дома и поеду.
— Куда поедешь? — Дарья не двигалась, вцепившись пальцами в ремень безопасности.
— В город, разумеется. Что мне тут с тобой, больной, делать? — Он говорил обыденно, будто обсуждал планы на вечер. — Завтра сиделку пришлю. Через пару дней адвоката подгоню, надо будет все вопросы юридические порешать.
— Какие ещё вопросы? — тихо, почти шёпотом спросила Дарья.
— Ну как же, — Денис повернулся к ней и в темноте салона его лицо казалось неживым, восковым. — Наследство. Ты же не хочешь, чтобы всё, что мы нажили, чужим людям досталось? Тебе всё равно жить осталось — кот наплакал. А у меня, знаешь ли, жизнь только начинается.
Дарья ничего не ответила. Она с трудом вышла из машины и, опираясь о стены, добрела до кровати, упала на неё, даже не раздеваясь.
Ей снилась дохлая рыба, плавающая брюхом вверх в мутной, отдающей химией воде. Снился завод, который должен был стать спасением для Малиновки, но вместо этого медленно душил посёлок ядовитыми выбросами. Снились люди — Надя, малиновские старики, дети с надрывным, изматывающим кашлем.
Сквозь вязкую пелену она слышала удаляющиеся шаги мужа, хлопок двери, звук заведённого мотора, который становился всё тише и наконец стих совсем.
Потом наступила тишина. Такая глубокая, какой она не помнила уже много лет. Только где-то далеко, за окном, перекликались сверчки.
***
Дарья не знала, сколько прошло времени — минуты или часы, — когда дверь громко, с протяжным скрипом распахнулась. Кто-то тяжёлый, грузный прошёл по скрипучим половицам, приблизился к кровати. Она слышала сбитое, натужное дыхание и чувствовала, как невидимый гость наклоняется к ней всё ближе, пытаясь уловить, дышит ли она ещё.
Ужас холодными липкими пальцами сжал горло, сковал руки и ноги. Дарья хотела открыть глаза, закричать, но тело не слушалось.
— Не спишь, — утвердительно произнёс хриплый, низкий мужской голос. От него по коже побежали мурашки, и в то же время в нём чувствовалось что-то смутно знакомое, родное. — Открывай глаза, племянница. Дело есть.
Дарья попыталась что-то ответить, но из горла вырвался лишь слабый, нечленораздельный звук, и она вновь провалилась в липкое, душное забытье.
***
Очнулась она от ощущения прикосновения — большая, шершавая, по-рабочему грубая ладонь гладила её по голове, осторожно, почти невесомо. Рядом кто-то тянул унылую, протяжную ноту — то ли плакал, то ли скулил, а может быть, просто напевал старую, забытую мелодию.
— Ну всё, вытащили, — удовлетворённо произнёс тот же хриплый голос.
Вой внезапно оборвался, истончился до тонкого, едва различимого писка, а потом лопнул в голове звонкой, упругой струной. И в ту же секунду на Дарью обрушился шум.
На кухне шипело тесто на раскалённой сковороде, и этот звук смешивался с тёплым, уютным запахом блинов и парным ароматом свежей земляники. За окном стрекотал триммер, подравнивая траву, в саду заливались птицы, а воздух — Дарья глубоко, всей грудью вдохнула — был таким чистым, прозрачным, словно его только что пропустили через грозовое облако и тщательно промыли родниковой водой.
Она открыла глаза и тут же зажмурилась — солнечный свет, проникавший даже сквозь сомкнутые веки, казался нестерпимо ярким после долгого пребывания в темноте.
— Погодь, сейчас окно занавешу, — прохрипел мужчина.
В комнате стало темнее, и Дарья смогла наконец осмотреться.
Болело всё. Каждая клеточка тела ныла, словно она не лежала в постели, а несколько дней подряд разгружала вагоны с углём.
— Ты кто? — спросила она, с трудом ворочая сухим, непослушным языком.
Мужичок, сидевший на табурете у изголовья, был косматым, бородатым, с выцветшими голубыми глазами, смотревшими одновременно лукаво и настороженно. Услышав вопрос, он широко улыбнулся, обнажив крепкие, жёлтые от табака зубы.
— Что, не признала, родственница? — в голосе его звучала добродушная насмешка. — Илья Петрович я. Твоей бабки троюродный брат. Ты ещё соплюхой ко мне прибегала, помнится, спросить, где своё место в этой жизни искать.
— И вы мне посоветовали дома строить, — Дарья почувствовала, как уголки губ сами собой ползут вверх.
— Во-от, — довольно протянул Илья Петрович. — А говоришь — не помню. Значит, помнишь.
— А что вы здесь делаете? — она попыталась приподняться на подушке, но сил хватило только на то, чтобы чуть повернуть голову. — И где Денис?
— Дениска твой сейчас в СИЗО сидит, — спокойно, буднично сообщил Илья Петрович. — И, думаю, впаяют ему там по полной программе, не сомневайся. Потому что он, родственница, во всём и виноват. А на тебя, дуру, шишки валил. Спасибо добрым людям, что вовремя разобрались.
— Но это же и правда я… — Дарья закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает привычная, липкая волна вины. — Документы с моей подписью…
— Нет, Дашуня, — Илья Петрович покачал головой и снова принялся гладить её по волосам. — Не твоя там вина ни на копейку. Алексей твой — юрист этот, щуплый такой, в очках — он всё выяснил. Как Денис подписи подделывал, как свидетелей подкупал. И доказательства собрал, и в полицию заявил. Так что ты теперь спи спокойно, никто тебя ни в чём больше не обвинит.
В дверях неслышно появилась Надежда. Она выглядела иначе, чем в прошлую их встречу: лицо посвежело, под глазами не залегали глубокие синие тени, и даже осанка стала прямее.
— Даш, ты прости меня, дуру старую, — голос у неё дрогнул, и она с силой сцепила пальцы, пытаясь унять волнение. — Я ведь на тебя такая злая была. Смерти желала, по-настоящему. Когда вы завод открыли, всё сначала хорошо шло. А потом как завертелось: что-то привозят, что-то увозят, люди посторонние вокруг цехов крутятся. Мы-то, местные, быстро смекнули, что тут нечисто. И что муж твой за твоей спиной левые заказы проворачивает. Но самое страшное другое: мы узнали, что он документы готовит, чтобы рядом с посёлком полигон для опасных отходов открыть. Уму непостижимо, как у него разрешения почти готовы были.
— А я вот что скажу, — сурово перебил её Илья Петрович. — Никакой онкологии у тебя не было, Дашуня. Сама себя довела. Грызла себя изнутри, вину чужую на свои плечи взвалила. Вместо того чтобы искать, кто на самом деле за всем этим стоит.
— Илья Петрович тут тебя выхаживал третью неделю, — добавила Надя.
— Сколько? — Дарья приподнялась резко, опираясь на локти, и голова закружилась, но это была приятная, живая слабость, не похожая на прежнее мертвенное бессилие.
— Три недели, — кивнула Надежда. — Сегодня как раз понедельник, ровно три. Денис, как тебя сюда привёз, на следующий же день сиделку искать кинулся. Ну я и вызвалась, — она смущённо пожала плечами. — А через пару дней он адвоката притащил. Ты совсем плохая была, в бреду металась, всё винила себя. Но никаких документов подписать, конечно, не могла — пальцы тебя не слушались. Мы тогда Илью Петровича позвали. Он на тебя только взглянул и сразу сказал: вытянем, мол, хоть и трудно будет.
Илья Петрович крякнул и полез в карман за папиросой, но, вспомнив, где находится, лишь повертел её в пальцах и убрал обратно.
Пока он боролся за Дарью, не давая ей соскользнуть в чёрную бездну, Алексей, упрямый юрист в очках, докопался до истины. Он звонил, писал сообщения, но Дарья трубку не брала — да и не могла уже. Тогда он сел в машину и приехал в Малиновку сам. Это случилось на вторую неделю. В тот самый второй понедельник, который доктора назначили Дарье последним. Но вместо этого последним он стал для Дениса.
Алексею хватило одного взгляда на происходящее, чтобы, не тратя времени на пустые разговоры, достать телефон и набрать номер следователя. Денис метался, пытался юлить, перекладывать вину на обессилевшую жену, но экспертизы, свидетели и собранные документы были неумолимы. Единственная вина Дарьи заключалась в том, что она безоглядно доверяла человеку, которого считала близким.
— В общем, так, племянница, — подытожил Илья Петрович. — Ты не виновата. И запомни это раз и навсегда. Сбрось чужой груз, он не твой. И живи дальше. Долго живи.
***
Прошёл год. Или чуть больше. В Малиновке, привыкшей отсчитывать время по стуку колодезных цепей да птичьим перелётам, это было не так уж важно. Дарья и правда стала жить.
Её компания не просто устояла в то смутное время — она расцвела. Заказчики, многие из которых стали уже постоянными клиентами, вновь и вновь повторяли одно и то же: в домах, построенных по проектам Дарьи Михайловны, не просто комфортно находиться — в них по-настоящему лечится душа. И тело тоже.
Завод в Малиновке работал, но теперь без единого нарушения. Очистные сооружения заменили на современные, зарплаты подняли, условия труда привели в порядок. Воздух в посёлке постепенно очищался, река снова начала оживать.
Сама Дарья нашла своё счастье — неожиданное, тихое, надёжное. Алексей, тот самый юрист в очках, который не побоялся бросить всё и рвануть в Малиновку, чтобы спасти женщину, которую едва знал, оказался рядом. И остался.
Когда он делал ей предложение, то сказал, что такие люди, как она, — на вес золота, и их нужно беречь.
А Дарья, улыбнувшись, положила его ладонь себе на живот.
— Таких душ, — тихо произнесла она, — у нас теперь будет ещё две.