Я всегда любила Новый год. Не за подарки и не за выходные, а за то ощущение тепла, когда дом наполняется запахами. Пахнет хвоей, мандаринами, запеченным гусем и ванилью от сдобного теста. В этом году мы с мужем, Виктором, ждали особенного гостя. Наш Сашка, наша гордость, полгода как уехавший в областной центр на повышение, обещал привезти невесту.
— Галь, ты бы поменьше суетилась, — ворчал Витя, помогая мне доставать с антресолей коробку с советскими игрушками. — Ну, приедут и приедут. Девка как девка. Чего ты наготавливаешь, как на свадьбу?
— Витя, ты не понимаешь! — отмахивалась я, натирая до блеска хрустальные фужеры. — Первая встреча. Девочка городская, привыкла, небось, к ресторанам. Нужно не ударить в грязь лицом. Сашка сказал, зовут Карина. Блогер она, представляешь? Фотографирует всё, людям показывает.
Я волновалась. Сашка у нас парень простой, добрый, с открытой душой. А город… он людей меняет. Но я гнала от себя дурные мысли. Если сын выбрал — значит, хорошая.
Елку мы с Витей выбрали самую пушистую. Настоящую лесную красавицу, под потолок. Муж специально ездил в лесничество, выписывал, выбирал, чтобы лапы были густые, смолистые. Когда занесли её в дом, запах поплыл такой, что голова кружилась. Я развесила старые игрушки: стеклянные шишки, космонавта, часы, застывшие на без пяти двенадцать. Дом сразу ожил.
На кухне с утра кипела работа. Холодец, который я варила шесть часов, уже застывал на веранде прозрачным янтарём. «Шуба», оливье с домашними яйцами, соленья из погреба — огурчики, помидоры, хрустящая капуста. Главным блюдом должен был стать гусь с яблоками.
В четыре часа дня к воротам подъехала серебристая иномарка сына.
Я выскочила на крыльцо, накинув на плечи пуховый платок. Мороз щипал щеки, снег искрился. Сашка вышел из машины, возмужал, раздался в плечах. А следом вышла она.
Карина была… эффектной. В короткой шубке (как она не замерзла?), на огромных каблуках, которые тут же увязли в нашем сугробе. Лицо красивое, но какое-то неподвижное, будто нарисованное.
— Мама! — Сашка сгреб меня в охапку. От него пахло дорогим парфюмом и табаком. — Знакомься, это Карина.
— Очень приятно, — я улыбнулась так широко, как могла, протягивая руку. — Заходите скорее, замерзли ведь!
Карина мою руку проигнорировала. Она брезгливо отряхнула снег с сапога и окинула наш дом взглядом, словно оценивала стоимость недвижимости под снос.
— Привет, — бросила она сухо. — Саша, ты не сказал, что тут такая глушь. У меня интернет почти не ловит.
Мы вошли в дом. Тепло печки обволокло нас. Я ждала, что сейчас она увидит накрытый стол, уют, нашу красавицу-елку и оттает.
Карина прошла в зал, не разуваясь. Увидела елку и замерла. Я довольно улыбнулась:
— Нравится? Папа специально выбирал, чтобы под потолок!
Карина медленно повернулась ко мне. В её глазах читался не восторг, а откровенное отвращение.
— Саша, ты не сказал, что твои родители — варвары, — произнесла она звонким, чеканным голосом.
У меня внутри всё похолодело.
— Что, простите? — переспросил Виктор, выходя из комнаты с ящиком мандаринов.
— Это, — она ткнула наманикюренным пальцем в нашу елку, — труп. Мертвая природа. Вы срубили живое существо, притащили его в дом и радуетесь, глядя, как оно умирает. Это варварство. В цивилизованном мире давно ставят искусственные или арт-объекты. А это… это просто мусор. Биологический мусор посреди комнаты.
В комнате повисла тишина. Сашка покраснел и начал суетливо переминаться с ноги на ногу:
— Карин, ну ты чего… Это же традиция. Родители старались.
— Плохая традиция, — отрезала она. — У меня от этого запаха аллергия и депрессия. Ощущение, что я в склепе.
Я сглотнула обиду. «Ладно, — подумала я. — Городские причуды. Экология и всё такое. Перетерплю ради сына».
— Ну, прости, дочка, — миролюбиво сказал муж, хотя я видела, как у него заходили желваки. — Другой у нас нет. Давайте к столу, с дороги поди проголодались.
Я пригласила всех за стол. Скатерть крахмальная, белая. Посуда праздничная. Еды — горой. Я гордилась своим столом. В деревне так принято: гость должен уйти сытым, иначе хозяйка плохая.
Карина села за стол, так и не сняв свою шубку, только расстегнула. Она достала телефон и начала что-то печатать, даже не глядя на нас.
— Кариночка, угощайся, — я пододвинула к ней салатницу. — Вот оливье, вот холодец. Всё свое, домашнее. Мясо — не магазинное, дядя Ваня поросенка колол.
Она подняла глаза от экрана, посмотрела на холодец, как на кучку радиоактивных отходов, и скривила губы.
— Вы это серьезно? — спросила она.
— Что? — не поняла я.
— Вы предлагаете мне есть вываренные кости и жир? — её голос звенел от негодования. — Это же холестериновая бомба. Чистый яд. А это что? — она указала вилкой на салат, щедро заправленный майонезом. — Майонез? Вы в каком веке живете? Это же отрава. Смерть для сосудов и кожи.
— Карина, мама вкусно готовит, — тихо попытался вступиться Саша, но как-то вяло, без огонька.
— Саша, мы же обсуждали! — она резко повернулась к нему. — Мы на правильном питании. Ты обещал следить за собой. А твоя мама устраивает тут какой-то пищевой геноцид. Жир, углеводы, мясо убитых животных… Вы что, хотите, чтобы у нас рак желудка был в сорок лет?
Меня начало трясти. Я встала в четыре утра. Я щипала этого гуся, я резала эти овощи, я вложила душу в каждый кусочек. А мне говорят, что я хочу отравить собственного сына?
— Деточка, — голос Виктора стал твердым, как гранит. — У нас другой еды нет. Не нравится — не ешь. Но оскорблять хозяйку не смей.
Карина фыркнула:
— Я говорю правду. Вы просто не образованы в вопросах нутрициологии. У вас есть что-то нормальное? Авокадо? Руккола? Киноа? Или хотя бы просто овощи на пару без масла и соли?
— Огурцы есть соленые, — буркнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Картошка вареная.
— Соленые — это задержка жидкости. Картошка — крахмал. Ясно, — она отодвинула тарелку демонстративным жестом. — Я буду пить воду. Надеюсь, вода у вас не из лужи?
— Из колодца, — тихо ответил Саша.
— Боже, — она закатила глаза. — Саша, достань из машины мою воду. Я местную пить не рискну, еще дизентерию подхвачу.
Саша послушно встал и пошел за водой. Я сидела, опустив руки на колени, и смотрела на свой красивый, богатый стол. Гусь с яблоками, казавшийся мне шедевром, теперь выглядел как укор моей «отсталости». Праздник рассыпался на глазах.
Остаток вечера прошел в тягостном напряжении. Мы с Витей ели молча. Сашка клевал что-то в тарелке, виновато поглядывая то на меня, то на Карину. Она же сидела, уткнувшись в телефон, и пила свою бутилированную воду, изредка бросая брезгливые взгляды на наши тарелки.
Телевизор работал фоном. Показывали «Иронию судьбы».
— Выключите этот совок, — вдруг сказала Карина. — Сколько можно смотреть одно и то же старье? Это зомбирование.
— Карина, имей совесть, — не выдержал Виктор. — Мы у себя дома.
— Вот именно. Вы живете в прошлом, — парировала она. — В грязи, в старье, едите мусор, смотрите мусор.
Саша вернулся из другой комнаты, где говорил по телефону.
— Мам, пап, — начал он, — может, чай попьем? У вас варенье есть?
— Варенье — это сахар, — тут же вставила Карина. — Сахар — это белая смерть.
— Да что ж тебе всё смерть да смерть! — не выдержала я. — Елка — труп, еда — яд, сахар — смерть. А ты сама-то живая? Или только из принципов состоишь?
Карина отложила телефон. Её взгляд стал холодным и колючим. И тут она открыла рот, чтобы сказать то, после чего пути назад уже не было.
— Знаете, Галина Петровна, — начала она с елейной, фальшивой вежливостью. — Я вот смотрю на вас и понимаю, почему Саша такой… бесхребетный. Вы его своей «любовью» и этими жирными пирогами задушили. Вырастили типичного деревенского валенка. Я его полгода отмываю от вашего колхоза. Учу одеваться, учу есть, учу говорить. Пытаюсь сделать из него человека. А вы его тянете обратно в это болото.
Я замерла. В комнате стало так тихо, что слышно было, как тикают часы. Те самые, застывшие на без пяти двенадцать.
— Ты… что сказала? — прошептал Виктор, сжимая вилку так, что побелели костяшки.
Карина не унималась. Она почувствовала себя хозяйкой положения, уверенная в своей власти над Сашей.
— Я сказала, что ваш образ жизни убог. И я не позволю Саше гнить здесь. Мы приехали только потому, что он ныл про «семейные ценности». Но я вижу, что тут ловить нечего. Ни культуры, ни уважения к личным границам, ни здоровой атмосферы. Этот дом, этот стол, этот ваш разговор — это всё дно.
Она повернулась к Саше:
— Собирайся. Мы уезжаем в отель. Я не останусь ночевать в этом хлеву на перьевых подушках с клещами.
Саша сидел, опустив голову.
— Карин, ну поздно же… Куда мы поедем…
— Я сказала: собирайся! Или я уеду одна, а ты оставайся со своими мамочкой и папочкой хлебать жир ложками.
Я посмотрела на сына. Взрослого мужика, который сидел и боялся слово сказать этой фифе. И поняла: если я сейчас промолчу, я его потеряю. Не потому, что она его увезет. А потому, что он перестанет уважать себя и нас.
Я встала. Медленно, опираясь руками о стол.
— А ну, рот закрой, — сказала я тихо, но так, что Карина осеклась.
— Что? Вы как со мной разговариваете?
— Как заслужила, так и разговариваю, — голос мой окреп. — Ты пришла в мой дом. Я тебя не звала, тебя сын привел. Я тебя встретила как родную, стол накрыла, душу открыла. А ты нос воротишь? Елка тебе — мусор? Еда моя — отрава? Мы — дно?
Я вышла из-за стола и подошла к двери. Распахнула её настежь. В дом ворвался морозный воздух.
— Вон отсюда.
Карина рассмеялась нервным смешком:
— Вы меня выгоняете? Саша, ты слышишь? Твоя мать меня выгоняет!
— Слышу, — сказал Саша, но не шелохнулся.
— Вон пошла! — рявкнула я так, что звякнули стекла в серванте. — Чтобы духу твоего здесь не было! Забирай свои авокадо, свою воду, свои принципы и вали в свой цивилизованный мир. А в моем «хлеву» тебе делать нечего.
— Саша! — взвизгнула она. — Мы уходим! Сейчас же!
Она вскочила, схватила сумочку и побежала к выходу, ожидая, что сын побежит за ней. У двери она обернулась:
— Если ты сейчас не пойдешь со мной, между нами всё кончено!
Все смотрели на Сашу. Виктор, нахмурившись, ждал. Я, сжав сердце в кулак, ждала.
Саша медленно встал. Подошел к Карине. Взял с вешалки её шубу и накинул ей на плечи.
— Ты права, Карин, — сказал он тихо.
Она торжествующе улыбнулась мне:
— Вот видите!
— Ты права, — повторил Саша, глядя ей в глаза. — Нам не по пути. Я — деревенский валенок. Я люблю мамин холодец. Люблю эту елку. И я люблю своих родителей. А ты… ты поезжай. Ключи от машины у тебя есть?
Улыбка сползла с лица Карины. Она задохнулась от возмущения:
— Ты… ты бросаешь меня здесь? Ночью? В деревне?!
— До города трасса освещена, навигатор работает, — спокойно ответил Саша. — Ты же сильная, независимая. Справишься. А я остаюсь дома.
— Да пошли вы все! Уроды! — выкрикнула она, выскочила на крыльцо и с грохотом захлопнула дверь.
Через минуту взревел мотор, и свет фар полоснул по окнам. Машина сорвалась с места, поднимая снежную пыль.
В доме снова стало тихо. Только трещали дрова в печи да тикали часы.
Саша стоял посреди комнаты, опустив плечи.
— Мам, пап… Простите меня.
Я подошла к нему и обняла. Он уткнулся мне в плечо, как в детстве, большой, сильный, но такой родной.
— Дурак ты, Санька, — беззлобно сказал отец, разливая по стопкам домашнюю настойку. — Но зато наш дурак. Правильный.
— Садись, сынок, — я усадила его на место. — Гусь остывает.
Саша взял вилку, подцепил кусок запеченной гусиной ножки, откусил, зажмурился. Потом положил себе огромную порцию оливье, взял кусок хлеба.
— Господи, как же вкусно… — пробормотал он с набитым ртом. — Мам, правда, вкусно. Я полгода мечтал об этом.
— А чего ж молчал? — всхлипнула я, вытирая слезы счастья.
— Думал, любовь… Думал, она лучше знает, как жить. Красивая же, умная… Вроде бы.
— Красота, сынок, она не в том, чтобы нос воротить, — сказал Виктор, поднимая стопку. — А в том, чтобы тепло другим дарить. Ну, будем! С наступающим!
В ту ночь мы сидели долго. Смеялись, вспоминали Сашкино детство, смотрели «Иронию судьбы» и пели песни. Елка сверкала огнями, пахла лесом и детством. И никакая она была не мертвая. Она была самая что ни на есть живая, потому что вокруг неё была живая семья.
А холодец, кстати, съели весь. До последней крошки.
Прошло три месяца. Саша с той Кариной больше не виделся. Говорит, встретил девушку у себя на работе, медсестру. Зовут Аня. Спрашивал, можно ли на майские приехать с ней, на шашлыки.
Я сказала: «Приезжай, сынок. Только спроси сразу — ест ли она мясо?».
Саша засмеялся в трубку: «Ест, мам. И сама маринует отлично».
Значит, наш человек. Ждем.
